История одного замужества

Но если Ергольского можно было застать врасплох, то ненадолго, и на лице его, когда он посмотрел на свою собеседницу, читался легкий вызов.

– Прежде всего, этой фотографии.

– Она не имеет никакого отношения… – начал Матвей Ильич. Он провел рукой по лицу. – Ну хорошо. Когда я учился в университете, я познакомился с этим… с тем, кто изображен на фотографии. Но если вы сделаете из этого вывод, что я знал о готовящемся покушении, что я принимал в нем участие или имел к нему хоть какое-то отношение, вы будете не правы. Мы… мы были просто хорошими знакомыми. Пили пиво, обсуждали спектакли, говорили о женщинах… И когда стали известны имена тех, кто принимал участие в… в преступлении, я просто не поверил своим ушам.

Да, не поверил…

– Поправьте меня, если я не права, – вмешалась Амалия. – Хотя вы довольно близко знали этого… этого господина, вас не привлекали, и следствие вас не беспокоило. Верно?

– Не совсем. Полиция тогда трясла всех его знакомых, и кто-то упомянул и меня. Я дал показания, что видел его пару раз, но близко знаком не был, и на этом все закончилось.

– Иными словами, вы солгали, – уронил Игнатов.

– Хотел бы я видеть, как бы вы поступили на моем месте, – отозвался Матвей Ильич безнадежно. – Легко философствовать, когда лично тебе ничего не угрожает, говорить о том, что правда всегда лучше лжи, и прочий вздор. Если бы открылось, что мы были приятелями, у следствия возникли бы подозрения, за мной учинили бы тайный надзор… или случилось бы что-нибудь еще хуже, вроде обвинения в том, чего я не делал. А я в жизни не преступил ни одного закона. У меня даже намерения такого не было, понимаете? Я даже в Татьянин день, когда все студенты гуляют, а хозяева ресторанов от греха подальше убирают из залов все самое ценное, – так вот, я даже в Татьянин день не позволял себе распускаться…

– Скажите, вы были на суде? – спросила Амалия.

 – Когда вашего друга судили вместе с остальными?

Ергольский покачал головой:

– Нет. Понимаете, это было для меня потрясением. Как если бы вы знали человека, а потом оказалось, что он не человек вовсе, а… Даже не знаю, как описать то, что я чувствовал тогда, – беспомощно признался он. – И если вы хотите знать, испугался ли я, то я могу сразу же признаться, что да, испугался.

Но не потому, что был в чем-то виновен, а потому, что был невиновен и… и вся эта история могла скверно отразиться на моей жизни и перечеркнуть все то, о чем я мечтал.

– А о чем вы мечтали? – безжалостно спросила баронесса Корф.

– Я хотел стать писателем, – твердо ответил Ергольский. – Я мечтал, знаете, о том, что напишу книгу, которая перевернет литературу. Но потом мне дали хороший совет, и я понял, что если у меня и есть талант, то он направлен совсем в другую сторону.