Королева Бедлама

Лиллехорн держал в руках кандалы и цепи. Они зловеще лязгнули, когда он шагнул навстречу Тревору Кирби.

— Можно попросить не заковывать мистера Кирби в кандалы? — сказал Мэтью, когда Тревор протянул руки главному констеблю.

Маленькие черные глазки вспыхнули.

— Это еще почему? Потому что у вас сердце кровью обливается?

— Нет. Просто в этом нет необходимости. Мистер Кирби не будет оказывать вам сопротивление. Давайте поверим ему на слово.

— Неужели? Почему же сюда он добирался в кандалах, сэр? Тогда вы не верили ему на слово?

— Сделайте мне одолжение, — спокойно проговорил Мэтью.

Лиллехорн хмыкнул и начал было надевать на Тревора кандалы, но потом шагнул назад, так их и не закрепив.

— Я уже сделал вам огромное одолжение, позволив нанести сей в высшей степени неофициальный визит. А теперь заключенный должен сесть в телегу. Мистер Блаунт, помогите ему, пожалуйста. И всю дорогу держите пистолет наготове.

— Спасибо, Мэтью, — сказал Тревор, прежде чем сесть в телегу и под охраной отправиться в Нью-Йорк. — И спасибо, что согласились приехать со мной сюда. Позвольте задать последний вопрос: как вы считаете, здесь она в безопасности?

— Полагаю, да.

Нет никакой выгоды в том, чтобы причинять ей вред — даже для острастки прочих членов шайки. Иными словами, да, ей ничего не грозит.

— Поехали, господа. — Лиллехорн забрался в седло. — Или предлагаете нагрянуть в ближайший трактир и дружно порыдать над кружечкой пива?

На обратном пути Мэтью подстегнул Данте и нагнал лошадь Лиллехорна. Дальше они двигались шагом.

— На самом деле, я вам очень признателен за оба одолжения. Правда.

— Избавьте меня от ваших благодарностей.

— Я лишь хотел сказать, что Тревору было очень важно…

— А что вы так носитесь с этим Тревором? Он ваш лучший друг? Забыли, что он убил трех человек, если не четырех, и покалечил пятого?

— Насколько я помню, он пришел к вам с повинной и спас мне жизнь. Лучшим другом я его не назову, а вот просто другом — определенно.

— Похоже, вам начисто отбили мозги в этом чертовом имении, — ядовито произнес Лиллехорн.

Мэтью придержал язык. Гарднер Лиллехорн вновь стал самим собой. Впрочем, оно и понятно: главному констеблю ой как нелегко было в последние дни.

Тюрьма была переполнена, пришлось соорудить импровизированные камеры в покойницкой, и пенитенциарная система Нью-Йорка трещала по швам от такого количества преступников, которых не могла ни разместить, ни прокормить. В тюрьме царил полный бардак: мальчишки окатывали помоями всех, кто осмеливался подойти к решеткам, и мочились сквозь прутья. Особенно отличились двое, решившие, по всей видимости, бранью и мочой проторить себе путь на свободу: Бромфилд и Карвер.