Лапти

Заморгал глазами и, помедлив, укоризненно заметил:

— Спасибо на добром слове. Только за что?

— Старо за ново зашло. Ходишь?.. Колдуешь?..

— А чем я, ты погодь, чем я виноват, что ты чужую рожь косишь? — задал вопрос Лобачев. — Своя осыпается, а он — у-ух ты! — жарит по чужому загону. Жарь, жарь, в пролетарию готовься!

— Как же, есть чему! А только совет мой тебе, как ты есть уж пролетарий, красный лоскуток на граблину прицепи.

— Мне вот слезть неохота, я бы тебе два синих фонаря прицепил под глаза. Ишь ты, шляешься, людей-то мутишь. Я тебе опушку леса припомню, я тебе не Сотин.

Еще что-то кричал распаленный Егор, но за шумом жнейки ничего не было слышно.

Тучная фигура Лобачева уходила все дальше и дальше и скоро скрылась за поворотом на яровые поля…

…Эти горячие дни жнитва, когда в деревне оставались только старики да ребятишки, казались Алексею непомерно длинными, скучными. Ездил он с братом в поле, но ему не были сделаны грабельцы, а вязать не умел, и оказалось, что в поле делать ему совсем нечего. Пробовал покосить, взял у Кузьмы косу, прошел три ряда и почувствовал, что ноет спина.

— Бестолковая работа — косить косой, — заключил он.

Снопы принялся подтаскивать в обносы, крестцы класть. Но крестцы получались такие, что при первом же ветре грозили расползтись на все четыре стороны. Тогда ушел с поля и забрался в погребицу. Но и там не нашел покоя. И твердо решил: надо скорее уехать в город.

«Артель налажена, работа пойдет. Приедут землеустроители, отрежут землю. Все это обойдется и без меня. Надо еще раз собрать их, поговорить, переизбрать председателя — и в дорогу».

Как-то вечером, когда Кузьма только что приехал с поля и распрягал лошадей, Алексей заявил ему:

— Денька через два — на Алызово мне.

— А лошадь? — спросил Кузьма.

— Чать, ты отвезешь, — удивился Алексей.

Брат отвернулся и промямлил:

— Да то! — уже сердито ответил Кузьма. — Самая горячая пора, а ты ехать. Каждый день на учете. А ведь туда двадцать пять верст и оттуда двадцать пять. За день и не обернешься. Вдруг пойдет дождь. Кто хлеб уберет? Погодил бы маненько. Не гонятся за тобой.

В голосе Кузьмы слышалось раздражение.

Он сердито бросил хомут на телегу, несколько раз беспричинно хлестнул мерина, даже споткнулся об оглоблю.

— Мне годить некогда, — твердо заявил Алексей. — У тебя свое дело, а у меня — свое.

Брат ничего не ответил и молча повел лошадь во двор.

Алексей сходил к Сорокиным, которые работали с Ефимкиным отцом, и попросил Петьку собрать артельщиков. Сказал ему, что собирается уезжать. Петька промычал что-то в ответ, но известить мужиков обещался.

На собрание пришли все.