Лапти

 — Он, бедный мой, другой день голодный ходит. Ну-ка, марш за мной!

И, дернув его за руку, восхищенно выкрикнула:

— А какие щи я нынче сварила! Э-эх! Будто знала, что тебя буду кормить.

— Если так, пойдем… Пойдем, Дарья… Корми меня своими щами.

…Навалил снег сугробов невпролазь, скрыл просторные поля, надел на крыши строений белые шапки. От избы к избе не пройти.

Снежная выпала зима, лютые пришли морозы.

Воет и высвистывает ледяной ветер. Тонкими иглами проникает он всюду, а на окнах искусно расписаны ветвистые узоры.

На улицах пусто. Будто вымерло все. Даже собаки — и те не лают.

Разве изредка метнется по дороге человек, попятится спиной навстречу ветру, да не вытерпит, нахлобучит поглубже шапку, потрет обмерзшие щеки и пустится наутек.

В такие морозы глубже ночное небо. В серебряном ожерелье луна застыла над улицей и льет студеный свет на синие снега. Вокруг нее искрятся, сверкают и переливаются таинственные звезды.

Густо усыпанный звездной известью, от края до края перехватывает небо Млечный Путь.

Прасковья не отходит от замерзшего окна. Старательно протирает стекло тряпочкой с завязанной в нее солью, но не успеет и глянуть, как снова мастер-мороз наложит тонкую пелену узора.

Несколько раз, накинув полушубок, выбегала в сени, отворяла примерзшую дверь, заглядывала на улицу, но злобный ветер захватывал в груди дыхание и с силой отталкивал назад.

«Замерзнет, право слово, замерзнет».

Жалела, что Петька в такую стужу решился ехать с курсов. Тревога ее, все более нараставшая, передалась и Дарье, которая сидела за столом, Аксютке, Гришке. Даже маленький Ванька — и тот пугливо смотрел то на мать, то на Дарью, карабкался на лавку и носом уставлялся в мерзлое окно.

Там, за окном, несмотря на отчаянный мороз, юркала мышь и острыми зубами грызла замазку.

Скоро возле избы захрустели чьи-то шаги. Прасковья бросилась к окну. Подводы не было. Дверь, однако, скрипнула, и вместе с клубами холодного воздуха вошел Алексей.

— Нет еще? — спросил он, развязывая башлык.

— Нет, — упавшим голосом ответила Прасковья.

Посмотрела на Алексея и, чуть не плача, пожаловалась:

— У меня с испугу руки и ноги ходуном ходят. Мотри-ка, замерз.

— Такой не замерзнет, — успокоил Алексей.

Приход Алексея и уверенный его голос несколько успокоили Прасковью, хотя она все же непрестанно подходила к окну и чутко прислушивалась.

Вот уже за полночь, а Петька все не приезжал. Теперь Прасковья не слушала никаких увещаний. Она металась от окна к окну, выбегала в сени, с широко открытыми глазами вновь возвращалась, а один раз, заслышав скрип, выбежала в одном платке прямо на улицу. Скрипела длинная верея колодца.

Села Прасковья на лавку, понурилась, пустилась в догадки. Кажется ей: дядя Егор непременно сбился с дороги. Дороги-то не вешенные.