Лапти

Виноватыми глазами посмотрел он на Алексея, покраснел, передал бритву и печально произнес:

— Круговорот головы.

После бритья иное стало лицо у Архипа. А когда умылся да вытерся и посмотрел на себя в зеркало, то, улыбнувшись, заявил:

— Архип легкость почувствовал.

Через несколько дней Архипа отправили на курсы.

Провожая, Алексей напутствовал:

— Гляди, перед тобой открывается новая дорога. Крепись, Архип! И себя не конфузь и артель. Даешь ли слово?

— Трудно Архипу, но слово… он дает!

В маленькой комнатушке, что рядом с сельсоветом, суматошный крик. Алексей несколько раз стучал в бревенчатую стену, чтобы там замолчали, но крик становился еще громче.

Работать было совершенно невозможно. Бросив список по учету семенного фонда, он крикнул стоявшему возле мальчишке:

— Иди узнай, что у них там за шум. Скажи, работать мешают.

Мальчишка сбегал быстро и, блестя глазами, как большую радость сообщил:

— Сидит там у Афоньки дядя Семен Лобачев. И весь-то он кра-асный! Кэ-эк ахнет шапкой об пол и драться к Афоньке лезет.

— Изобьет, — заметил кто-то.

— Сходи сам, — посоветовали Алексею.

Народу в маленькую комнатушку комитета взаимопомощи набилось полно.

Шумели, орали, требовали чего-то. Больше всех напирал на Афоньку Лобачев.

— Что у вас тут за безобразие? — строго окрикнул Алексей.

Лобачев, видимо, не ожидая, что войдет Алексей, несколько смутившись, попятился от стола. Потом, подняв шапку и старательно, долго отряхивая ее, указал на Афоньку.

— Не имеет он законного права, Лексей Матвеич. Нет, не имеет…

— Про законы молчи. Ты их нарушил. Не для тебя они писаны! — крикнул Афонька.

Не обращая внимания на вопрос Алексея, Афонька хлопнул тетрадью по столу.

— Я еще раз тебя опрашиваю, сдаешь ты комитету мельницу с дранкой и чесалкой добровольно аль нет?

— Да как же добровольно, черт эдакий, коли за глотку хватаешь?

— Глотка твоя широкая, во-он какая! — разинул Афонька рот. — Не скоро ее сдавишь.

— Сдавили, сдавили, окаянные. Удушили человеческую жизнь. Разе дело? Пошел в потребилку за сахаром — не дают, пошла баба за ситцем — в шею выгнали, за керосином ходил — бидон пустой принес. Как жить, подумали? Лексей Матвеич, рассуди-ка, ну? Пущай мой голос лишняй, ладно, умолкну чуток, а зачем прочего лишать? Жить-то надо? Семья-то аль виновата? Ответчица за меня?

— Тебе чего Карпунька из города привез? Сколько овец отправил? А-а, ты овцами торгуешь? Знаю я.

Все я про тебя знаю! Все как есть! — кричал Афонька.

Лобачева словно собака укусила. Не обращая теперь внимания на присутствие Алексея, он затопал на Афоньку:

— Зна-аешь? Да ты как был гольтепа, так и остался. И век им будешь. А то зна-аешь! Посадили дурака, дали в руки книгу, а видишь фигу.