Лапти

За Алексеем, с тлевшим пиджаком и опаленной бородой, подвернулся Лобачев. Втроем, — а Лобачев впереди, — со всей силой, которая может быть только на пожарах, дернули багор — и бочка, готовая вот-вот взорваться, перекатилась через бревно, обдала испуганных людей жаром, шлепнулась в лужу, зашипела и подняла облако пара.

— Горишь, Семен Максимыч! — крикнул Алексей.

— Черт с ней, что горю! — торопливо сбрасывая тлеющий во многих местах пиджак, прохрипел Лобачев. — Ведь дело-то какое, Лексей Матвеич, а? Слышь-ка…

Но Алексей убежал к полыхавшим избам и не слышал, что кричал ему Лобачев.

По дороге от Левина Дола, прямо на пожарище мчались подводы с бочками, баграми и двумя насосами.

— Сиротински пожарники прие-ехали-и!

Да, приехала комсомольская дружина за двенадцать верст. У них сильные насосы, исправные бочки, крепкие багры.

— Си-иро-тински — и приехали-и, — вздохнула толпа.

А набат все бил и бил. Пламя все бушевало, и улица освещена была ярче, чем в летний день.

И в самый разгар, когда как из пулемета затрещала вода из выбросных рукавов сиротинских насосов, ошарашенную толпу пронзил страшный крик:

— Плотину взорвали-и!

Алексей вздрогнул.

Это закричал его отец. Растолкав толпу, Алексей схватил отца за плечи и в первый раз за все время заорал на него:

Качаясь, словно пьяный, отец указал себе под ноги.

— Вот… взрывальщи-ик!

В скрюченном виде — одна нога поджата, другая, искусственная, вытянута — лежал Хромой Степка. Алексей наклонился над ним, уставился в его изуродованное лицо и тяжело выдохнул:

— Мотри-ка, так. Всю башку цементом расхватило.

Кто-то принес ведро воды, оплеснули кровавое лицо, и Хромой, подергав здоровой ногой, глухо застонал.

Снова Алексей наклонился, толкнул его, и Степка, дергаясь, выкрикнул:

— По-оро-ху не хва-атит. Шнур пога-ас…

— Ага, — обрадовалась толпа, — говорить начал.

— Ну-ка, спросите, кто поджег. Небось и это знает.

Но сколько ни кричали, ни спрашивали, Хромой ладил одно: «Пороху не хватит». Потом принялся бормотать что-то бессвязное.

— Громче кричите ему!

— Ба-атюшки… — крикнула чья-то баба. — Глаза-то совсем вытекли.

Алексей непрестанно толкал Степку и надрывно в страшное лицо его кричал:

— Ба-ра-ба, да-ра… куры… гы… О-о-ой!

В одной теперь рубашке, в обгорелых, клочьями сползавших штанах, с кургузой бородой на обожженном лице, гневно сверкая глазами, протискался к лежавшему Степке Семен Максимыч.

С разбега толкнув его носком, он пронзительно, на всю улицу, завопил:

— Аа-а-а… Сво-ола-ачь!

От сильного толчка Степка взмахнул рукой, словно поймать хотел ударившего, и жалобно простонал:

Снова Лобачев изо всей силы дал пинка.

У Хромого внутри екнуло, хрипнуло, а кто-то закричал:

— Бу-удет бить-то! Бу-удет! Человек ведь… Может, очухается.