Лапти

Видать, мужик готовился встретить запоздавшую зиму теплой защиткой.

А Дарью знобило. Она крепко прижималась к Алексею, то и дело бросая на него тревожно испытующие взгляды.

Приостановившись, едва слышным голосом прошептала:

— Алешенька, я всамделе понесла.

Он невольно вздрогнул. Он не испугался, нет — вернее, обрадовался, потому-то срывающимся от волнения голосом торопливо проговорил:

— Это ты хорошо сделала!

Проговорил и усмехнулся. Нашел же что сказать: «Хорошо сделала»!

Он крепче прижал ее локоть к себе.

— Как ты узнала? — спросил Алексей.

Сижу у Пашки Сорокиной, и как подведе-от, подведе-от, да под самое сердце. Я индо вскрикнула. Пашка меня: «Ты что?» — «В нутре, говорю, что-то повернулось». Она: «Э-э-э, ты, видать, понесла?» Я испугалась.

— Чего же тебе пугаться?

— Алешенька, говорят, о-ой, тяжело!

— Тебе бы, — рассмеялась Дарья. — Только сперва я попробую, а тебе… Иди-ка, в совет звали. Да недолго там.

Слегка толкнув его, она пошла к Прасковье.

Возле совета стояла знакомая — из райколхозсоюза — тележка. Не успел Алексей занести ногу на ступеньку крыльца, как его кто-то с дрожью в голосе окликнул:

Это шел тучный Лобачев.

Он размахивал длинными руками и то вскидывал головой круто назад, то опускал ее на грудь.

— Я к тебе, Матвеич, — тяжело передохнул он.

— По какому делу? — не глядя на него, спросил Алексей.

Лобачев настороженно осмотрелся, подошел вплотную и хрипящим шепотом, волнуясь, заговорил:

— До твоего беспокойства опять, уж ругай не ругай. Сам знаешь, какие дела. В чужих хожу, неприкаянным. Ты небось уверился, не чужой я, за что же терзать меня.

Гляди, руки. Облезли пальцы от пожара. Мизинец вовсе не сгибается. А беспокойство до тебя по голосу. Вступись, Алеша. Толковал я с приезжим инструктором, а он: «Все дело в председателе». Ну, куда мне, в какую сторону?

— Обжалуй свое лишение, — посоветовал Алексей.

— Кому жалобу писать?

— Э-эх! — махнул Лобачев. — Колгота одна. Мне бы только приговор одобрения.

— Приговора не будет.

— Почему, Матвеич? Нет, ты подумай, нешто я враг? Обсуди-ка. Ведь вот они, руки-то, облезли. Калекой я стал.

Пострадал, прямо сказать надо, изувечил себя. За што? Пожар тушил, советское добро спасал. А мне за это: «Ты чуждый классу».

Он назойливо протягивал к Алексею руки.

— На совет не надейся, — решительно отрезал Алексей и шагнул на крыльцо.

Лобачев некоторое время постоял, переминаясь с ноги на ногу, всплеснул руками и ожесточенно плюнул на дверь сельсовета.

Вспомнив, что ему сейчас надо идти к Нефеду, горестно вздохнул. Он к нему ходил нередко и запросто, но сегодня идти — нож острый.