Лапти

Он убеждал, что такому большому помещению без толку стоять нельзя, что здание школы тесно, нет никакой в селе больницы, нет даже фельдшерского пункта, а болезней — лопатой греби.

— Отремонтирует сельсовет здание церкви, устроит в одной половине школу, в другой — больницу. Не придется тогда ездить в Алызово. Как прихворнется какой старухе — сюда.

Говорил Алексей мирно и убедительно, и чем больше говорил, тем заметнее было, что бабы, хотя туго, все же склонялись к закрытию церкви. Но чем больше соглашались депутатки, тем громче слышался шум за дверями. Скоро снова послышались стуки.

Алексею стало ясно, что этих баб уговорить особого труда нет, но как уговорить ту ораву, которая собралась на улице? В конце концов весь этот разговор Алексей счел бесполезным. В двери били, казалось, уже не кулаками, а поленьями. Скоро дверь хрястнула, и в клуб лавиной хлынули бабы.

В первую минуту они тоже оробели. Передние начали пятиться, но задние напирали на них, подбадривали:

— Не бойтесь, не бойтесь! Все идите! Дружней держитесь!

Клуб набился так, что стоять было негде. Три депутатки, облегченно вздохнув, быстро исчезли в толпе, а комиссия перебралась на сцену.

Тревога охватила Алексея.

Надо немедленно открывать собрание, пока не разбушевались бабы Настроение у них воинственное.

Пристально всматривался Алексей в лица баб. Но на какую бы ни посмотрел, она или отворачивалась, или смотрела вызывающе злобно.

Собрание открывать пришлось не Алексею. Открыла его Пава-Мезя, крикливая и бестолковая старуха. Весь свой век мытарилась она по чужим людям. Ни лошади, ни коровы у Павы нет, а в грязной избенке теснились четыре внука, оставленные снохой, которая, как только убили ее мужа на колчаковском фронте, скрылась куда-то.

Паву всегда в первую очередь снабжали хлебом из комитета взаимопомощи, о ней первой заботился сельсовет, чтобы нарядить кого-нибудь запахать землю, в жнитво — скосить, привезти снопы и обмолотить. Паве первой бы надо вступить в колхоз, но она оказалась самой злобной противницей его, всюду громче всех кричала против и сплетни сочиняла ядовитее, чем Варюха-Юха. За церковь же обещалась любому глаза выцарапать.

Только взглянул на нее Алексей и строго покачал головой, как она звонко крикнула:

— Что на меня глаза уставил? Говори, зачем наряжали?

— Кто вас наряжал? — быстро спросил Алексей.

Но бабы, стоявшие возле Павы, догадались, что старуха может проболтаться, и дружно ответили за нее:

— Никто нас не наряжал. Мы сами пришли.

— Что же вы хотите, гражданки?..

— Церкву не дадим! — закричали сразу несколько баб.

— Церковь! Будем говорить о ней. Только не шуметь. Кто хочет сказать?

Притихли бабы. А по суровым, возбужденным лицам видно было, что вот-вот снова заорут.

— Никто! Тогда слово даю технику.