Лапти

— Когда мне возиться с яслями? За день устану, а ночью и к ребенку встать не могу.

— Ты только возьмись, а уж мы тебе такую няню откопаем, в городе поискать — не найдешь.

— Мужу кто готовить будет?

— Няня и сготовит. Да мы скоро столовую откроем. Не нужно будет и с горшками возиться.

Александра Федоровна, работая на табачной фабрике, не раз слышала, как на собраниях говорили, что работницы бесспорно сознательнее крестьянок и что если работница каким-либо путем очутится в деревне, она должна быть передовой. С такой мыслью она и ехала сюда. И муж, правда, не так уж прямо, но говорил ей об этом.

Но оттого ли, что всегда перечила мужу, или так крепко связал ее ребенок, только голова наполнилась другими заботами: о молоке для ребенка, о том, как найти мяса, картошки, масла. И вот пришли бабы, настоящие, деревенские, колхозницы, и предлагают ей то самое, что она сама должна была им предложить: организовать ясли. Как же отказаться? Как отказаться теперь, когда Прасковья намекнула, что она, городская, должна помочь им, деревенским. И какими глазами потом посмотрят на нее в деревне, если откажется? «Ага, скажут, барыня». Кроме того, отказаться — это, выходит, расписаться, что она хоть и работница и человек сознательный, а руководить яслями неспособна и что деревенские бабы куда решительнее, чем она.

— Да, я согласна! — подбадривая себя, заявила Александра Федоровна. — Я согласна, но надо поговорить с мужем.

— Поговори, — промолвила Прасковья.

Посоветовавшись еще кое о чем, Прасковья и Дарья ушли. В сельсовете, встретившись с Бурдиным, сказали ему:

— Все уладили. С тобой еще говорить хочет.

— Без этого не обойдется.

После заседания быстрее обычного зашагал домой.

Час был поздний, и жена обыкновенно в это время уже спала, но сегодня издали заметил: в избе горел огонь. Тихо подкрался к окну и глянул: за столом сидела жена и в первый раз за все время пребывания ее в деревне читала какую-то книжку. Усмехнувшись, вошел в избу и шумно принялся снимать сапоги.

— Да тише ты, — заметила жена, откладывая книжку.

— Я и так тихо, — ответил Бурдин. — А ты что не спишь? Меня, что ль, ждешь?

— Как же, только этого недоставало.

— Ложись спать, Шура.

Взглянув на крохотное личико ребенка, Бурдин улыбнулся и завалился на кровать.

Он отвернулся к стене и притворился, будто сразу уснул. Сам же прислушивался, как жена медленно, словно что-то обдумывая, раздевалась. И хотя оставил ей на кровати место больше, чем себе, все же, ложась, она толкнула его.

— Развалился, как медведь. О-о, господи, подвинься!

— Какой я господи, я — председатель колхоза, — ответил Бурдин.

Из щелей и углов наплывала тишина. Чуть приметно горела привернутая лампа. Бурдин притворился крепко спящим и слегка всхрапывал. Но жена не спала.