Лапти

Нет, не видать вам наших ребятишек.

— Мы и не возьмем, — сказала Прасковья. — На кой они нам? Возьмем у тех, кто сам хочет отдать. На них колхоз и расход понесет.

— Душно как, — промолвила Александра Федоровна. — Вы хоть бы окно открыли.

Но старуха не ответила ей. Она опять обратилась к Прасковье:

— Сноха-то вчера — и — ишь расфуфырилась: «В ясли отдам. Ты, слышь, стара стала. Какой пожар, погорят». А я ей: «Погорят — ты, сатана, опять народишь».

— Напрасно, бабушка Февронья, так рассуждаешь, — вступилась Александра Федоровна. — Погляди, что с вашим внучонком. Он в пыли задохнется.

— Задохнется? — удивилась старуха. — Здоровее будет. Все мы так росли, глядь не задохлись.

— Опять напрасно так рассуждаешь. В яслях и сытно будет, и чисто, и все время на воздухе.

Старуха еще злее посмотрела на чужую женщину и, сморщив лицо, запальчиво выкрикнула:

— Ты бы за своим ребенком больше глядела: кислый у тебя, слышь. Страсть, бают, одна.

Александра Федоровна покраснела.

— Это, бабушка, оттого, что в селе нет доктора и некому осмотреть ребенка.

Старуха на это язвительно заметила:

— А за нашими ребятишками так фершала по пяткам и бегают… — Встала, резко повернулась, застучала костлявым кулаком по столу и, уронив сканец, прокричала: — Ввек я дохторов не знала, сроду к фершалам не ездила, а восемнадцать человек родила.

С изумлением посмотрела Александра Федоровна на эту сухощавую старуху. «Неужели восемнадцать?»

— Сколько в живых осталось?

— Вот видишь, — подхватила Александра Федоровна, — а был бы врач, все бы остались живы.

Февронья расхохоталась:

— Погляжу на тебя — глупощая ты!

— Почему? — не обиделась Александра Федоровна.

— «Все бы живы остались».

А куда мне их столько? С этими горе мыкала.

Вздохнув, не то завистливо, не то осуждающе проговорила:

— Нынче вон как ловко бабы ухитрились. Забрюхатили чуть, бегут к Насте аль к Катьке.

Желая закончить затянувшийся разговор, Прасковья обратилась к старухе:

— Говори: отдаешь внучат или подождешь?

— Мать согласна, ты вот как?

— А вот я как: пока жива, пока ноги ходят, глаза видят, с внучатами не расстанусь. — Передохнув, громко и жалобно произнесла: — Ты, Паша, подумай: за что же меня тогда, дуру старую, кормить будут?

Прасковья махнула рукой, и они вышли.

Ребятишки все еще пускали пыль, высоко подбрасывая ее, девчонка с ребенком сидела на том же месте, а Февронья вновь крутнула веретено, и оно тонко, жалобно запело. Пройдя двора два, Александра Федоровна, случайно оглянувшись, увидела, что старуха вышла из избы, в руках у шее была тряпка, подошла к девочке и принялась вытирать тряпкой лицо ребенку.

Вторая старуха, к которой они направились, сидела на пороге глиняной мазанки и вязала чулок. Но вязать ей мешала орава ребятишек.