Лапти

— Может, опять на гумно? — намекнула она ему на последний их разговор в деревне.

— Пойдем в сад, — и хотел взять ее под руку.

Они направились улицей, затем, миновав памятник Ленину, оказались в большом, с разлапистыми деревьями, саду. Народу было немного, на эстраде играл оркестр. В длинном зале цокали биллиардными шарами. Спустившись по крутым ступенькам, где по бокам стояли гипсовые фигуры женщин, они вышли на обрыв, в полукруглую беседку. Широко разлилась перед ними Волга. Баржи, плоты, лодки, пароходы. Недалеко работал огромный, похожий на чудовищное животное, землесос. Тянуло с Волги сыроватым ветром. Слышались гудки пароходов, буксиров. Вот прошел «Калинин», переполненный народом. На палубе третьего класса играли на гармонике и пели песни.

Ветер носился и шумел листьями.

— Неласково ты меня встретила, Паша, неласково! — в который уже раз повторял Степан.

— Зачем тебе моя ласка понадобилась? Без меня небось наласкался.

— То, что было, давно прошло. С той я… разошелся. С артистом она спуталась… мне надо строить свою жизнь по-другому.

— Ты лучше свинарники достраивай, — перебила его Прасковья, — седой уже…

— Вот видишь, как ты? А я серьезно хочу с тобой поговорить.

— Давно ли надумал говорить со мной?

— О-ох, давно! Хотел письмо тебе написать, да знаю — ты неграмотная. А мне не хотелось, чтобы кто-нибудь прочитал.

— Ишь «неграмотная», — прищурившись, передразнила Прасковья. — Что-то по штату бригадирам секретарей не дают.

— Грамоту знаешь?! — воскликнул Степан.

— Диво какое… Может, экзамен проведешь?

— Давай, — подхватил Степан. — Видишь пароход идет? Назови.

— «Дмитрий Фурманов».

— Пашка! — восторженно воскликнул Степан. — Да ты, верно грамоту знаешь?! — и в глазах у него показались слезы. — Ну-ка, прочитай надписи на буксирах. Читай, читай!

И Прасковья, забыв об обидах, читала:

— «Веста», «Ласточка», «Верблюд», «Земля».

Торопливо вынул записную книжку, раскрыл ее и написал в ней сам:

«Паша, родная, давай опять сойдемся. Даю тебе слово, заживем хорошо. Сказал бы вот, а язык не поворачивается. Очень уж виноват перед тобой. Напиши, Паша, согласна или нет?»

Подал ей книжку, карандаш и отвернулся к Волге. Скорее чувствовал, чем видел, как Прасковья, прочитав, сдержанно вздохнула. Книжка лежала на коленях. Ветер дул порывами, качал верхушки деревьев. С ближайшего клена сыпались красные листья. Один упал к ней на колени и зашевелился, как живой. Прасковья взяла его, осмотрела, положила на записную книжку. Ответ пришел сам собой:

«Вот кленовый листок. Он свое отжил и упал. Стало быть, осень, стало быть, нет».

Вместе с листком вернула ему книжку. С жадностью набросился он на ответ. Прочитал, закрыл книжку и положил в карман. И опять сидели молча.