Лапти

— Петька — секретарь комсомола, говоришь?

— Женить скоро придется, — улыбнулся Степан и придвинулся ближе.

Она как будто этого не заметила. Тогда осторожно обнял ее, как обнимал девкой, — она не сняла руки. Взглянул в ее лицо, на нем чуть печальная улыбка.

— Петьку мы с тобой в совхозе женим.

— Женатых не женят, — проговорила Прасковья.

— То есть как женатых?

— А так… И сноха в доме.

— Правда ли? — востороженным и в то же время испуганным голосом воскликнул Степан.

— Месяц полтора, как это дело.

— Все «Петя» да «Петя».

— На Нефедовой дочке, Натахе.

— Поликарпова?.. Подожди-ка, да он…

— Раскулаченный, — добавила Прасковья. — Сама его раскулачивала.

И рассказала, как она была против этой женитьбы, как сначала посылали самого Петьку раскулачивать Нефеда, как Наташка ушла от родителей.

— Все любовь чертова, — проговорила с улыбкой. — Но девка стала другой. К своим не ходит. Хотели стариков совсем выселить, но пока оставили. Живут тихо, в проделках не замешаны.

Помолчав, Степан задумчиво произнес:

— И в самом деле, скоро придется внучат нянчить.

— Ничего, Паша, надо только хороших внучат, чтобы и они бригадирами были.

— Ты лучше вот о чем подумай: Петьку надо отправить учиться. На рабфак ему охота.

— А молодайку на кого?

— Никуда она не денется… Поговори в крайкоме.

— А мне пора, — встала Прасковья.

Степан вынул записную книжку, оторвал листок, написал адрес гостиницы и отдал Прасковье.

— Сегодня вечером зайдешь?

Улыбнулась, пристально посмотрела на него, и щеки ее покрылись румянцем. Он тоже покраснел, но, чтобы скрыть свое смущение, начал подробно рассказывать, как найти гостиницу, в которой остановился.

— Найду, найду — сказала она.

Обратно шли быстро и молча. Проводил ее до общежития, посмотрел ей вслед и зашагал в магазин.

— Надо же справить свадьбу!

Время шло очень медленно. Он долго обедал, потом ходил по берегу Волги, оттуда направился опять в сад, посидел в той же беседке. Народу становилось все больше — кончились занятия в учреждениях. Вглядываясь в лица, заметил, что все они добрые, веселые. И он улыбался, а глядя на него, и ему улыбались.

Играл оркестр. Из белых труб неслось что-то шумливое, бравурное, а Степану эта музыка казалась мягкой, нежной, и звуки плавали в тумане.

И когда в сквере зажглись фонари, он вдруг забеспокоился: «Придет, а меня и нет», — и тут же направился к гостинице.

— В семнадцатый номер никто не приходил? — спросил швейцара.

Тот молча подал ключ.

Вошел в свой номер, сел у окна и сквозь стекло долго смотрел в ту сторону, откуда должна прийти Прасковья.

«Сейчас не более восьми, а в девять или десять совещание закончится».

Чтобы скоротать время, вздумал побриться. Холодной водой развел мыло, навел о ремень бритву и уселся против зеркала.