Лапти

Подбородок и щеки были выбриты.

— Можно, — быстро отозвался он, думая что пришла Прасковья! Но это был служащий из конторы.

— Вы сегодня уезжаете?

— Нет, уплачу еще за сутки.

Служащий ушел. Через некоторое время Степан спустился в контору, уплатил деньги и кстати напомнил швейцару, что если придет женщина и будет спрашивать Сорокина, указать ей семнадцатый номер.

— Это жена, — добавил он.

Часы в конторе показывали без пяти десять.

Торопливо вернулся. И вдруг увидел, что номер выглядит как-то слишком по-казенному.

«Надо убрать, чтобы празднично было».

Убирая, прислушивался к шагам в коридоре. Вот почудилось, что и голос ее, и шаги, и как будто номер его спрашивали, а открыл дверь — глядь, пришли не в семнадцатый, а в восемнадцатый.

«Не протереть ли, кстати, умывальник?»

Но умывальник был чист.

Потом кровать убрал, подушки взбил, одеяло подправил. Вспомнил: купил две банки рыбных консервов и одну мясных. Вынул, поставил на стол.

Посмотрел на бутылку с кагором: «Это для Пашки».

Себе купил водки. Хотелось ему выпить, но спрятал обратно.

«Вместе уж с Пашкой… Что, если не придет?.. Нет, придет, придет! И надо ж было запамятовать, как зовут последнего сынишку!»

Чувство раскаяния шевельнулось где-то глубоко. За последние годы ничего не слышал о семье, не писал им, и, как они жили, ему было безразлично.

«Сколько же времени теперь?»

Снова отправился в контору. Было около одиннадцати. Спросил швейцара, и тот же сухо ответил, что никто Сорокина не спрашивал.

«Сходить в общежитие? Да-а, ужинает! — вдруг мелькнула догадка. — Ну, конечно! Зря не сказал ей, мы бы и здесь поужинали. Кстати, закажу».

Зашел в ресторан, долго выбирал, чем удивить Прасковью, и заказал на первое пельмени, на второе — шницель.

Обратно шел медленно. Возле двери прислушался.

Нет, тихо-тихо. Отворил и заглянул… Так же стоит стол, стулья, диван, кровать.

Еще чутче прислушивался и, если раздавались чьи-либо шаги в коридоре, настороженно ждал, что вот-вот откроется дверь и войдет она. Он слегка упрекнет ее, а она будет оправдываться. Но шаги затихали у чужих номеров.

Подошел к окну. На улице было темно, и собирался дождь. Изредка проносился трамвай, и, хотя улица была пустынна, он отчаянно звонил.

Если до этого время шло медленно, то теперь оно неудержимо мчалось. Кто-то опять остановился возле двери. Легкий, робкий стук.

— Пашка, черт! — чуть не крикнул Степан.

Вошел официант, принес ужин.

— Скажите, сколько сейчас времени? — срывающимся голосом спросил Степан.

— Без десяти двенадцать… Посуду сегодня убрать или завтра?

— Завтра, — сухо сказал Степан.

И вот — на столе дымящаяся кастрюля с пельменями, на металлической тарелке — два розовых шницеля, приправленные картофелем, морковкой, горошком.