Лапти

 — Народят с десяток, узнают.

Гришка уже разговаривает с соседом, и будто рассказ Кирея его не касается.

Пришел Авдоха-гармонист. Веселье сразу пошло на иной лад. Изба наполнилась шумом, а Миронова жена сразу ударилась в пляс, да с припевами:

Услышав припевы, из-за стола выметнулись две молодые баба — Дуньша и Катька. Дуньша наклонила голову, хлопнула в ладоши и россыпью:

— Катюша, не уступай Дуньше! — разошелся Кирей и не слышит, как толкает его жена в бок.

Около окон толпа. Каждому хочется хоть краем глаза глянуть на молодых, но видны только их спины.

В который раз орали молодым «горько», и они привычно, чуть усмехаясь, целовались. Кому-то вздумалось крикнуть: «Петьке и Наташке горько!».

Заставили и Петьку с Наташкой поцеловаться.

Кума из Чикли совсем опьянела.

— Куму Егору с Марьей горько!

Егор весело, а Марья краснея — тоже поцеловались.

Ввалился счетовод Сатаров. Он уже погулял на чьей-то свадьбе и был в самом веселом духе. У двери подхватила его чья-то баба, и он тоже пошел в танец. Возле голландки наступил бабе на ногу, та вскрикнула, и тогда разглядел, что танцевал с Авдотьей, своей снохой.

— Эй-й, нехорошо с деверем!

— Не все ль равно, — ответила Авдотья, — одна порода.

— Верно, — подтвердил Сатаров, — мы с брательником конфликты не знаем.

— То допрежь, теперь бы и делиться нечего.

Возле гармониста Авдохи — Аксютка, Петькина сестра, белобрысая, похожая на мать. Авдоха встряхивает кудрями, изредка улыбается ей, подмигивает.

Сатарова усадили рядом с Авдотьей, поднесли обоим, смеясь, крикнули «горько», и они три раза звучно поцеловались.

— Батюшки, сколько молодых развелось!

— Все молодые, — объявил Сатаров. — Все, кто наши, во веки веков.

— Аминь! — закончил Гришка.

— Только лодырям аминь, а прочим и хлеб роздали и по рублю шесть гривен на день дохода.

— Зимой что делать будете?

— Лес возить на больницу и школу, свинарник отстраивать на сто маток. А ты что зимой будешь делать? — И, стукнув кулаком по столу, объявил Гришке: — Лапу сосать!

Поднял стакан, встал и, обведя всех большими глазами, прогремел:

— Товарищи, как с победой закончили год, как угробили кулачье и прочих врагов, и путь к светлой заре открыт, и нет крестьянству другого хода, кроме как вперед… ура!

Через столы полезли к нему чокаться, кричали, смеялись, полез чокаться и Гришка.

— Ты?! — прищурился на него Сатаров.

— Что я?.. Аль не знаю, как заявленье писать?

Совсем разомлевший и от жары и от Аксютки, гармонист Авдоха растянул мехи своей двухрядки до отказа.

У порога сельского совета стоит Осип. Одет он в заплатанный пиджак, на ногах лапти, на голове поповская камилавка с пришитым к ней суконным козырьком, в руках большой крапивный мешок.