Московский полет

Тут были масло, хлеб, соленые огурцы, винегрет и даже куриный суп, а у плиты стояла жена Михаила Лариса и консервным ножом открывала банку шпрот. Она была удивительно похожа на знаменитую советскую кинозвезду Людмилу Гурченко.

– Лариса, я не ем шпроты, – сказал я мельком.

Ее руки замерли над открытой банкой, а потом она повернулась ко мне со слезами на глазах и в голосе.

– Сволочь ты, Вадим! – сказала она. – Это же последняя банка шпрот во всей Москве! Я за нее три кило сахара отдала!

Я встал, подошел к ней и обнял за плечи.

– Ларочка, извини, пожалуйста!

А она вдруг уткнулась мне лицом в плечо и всхлипнула:

– Прости! Мы тут озверели совсем из-за этих продуктов…

– Детка, – сказал я ей.

 – Ты знаешь, зачем я приехал в Москву? Угадай!

– Найти свою Аню, – ответила она, вытирая слезы.

– Нет. Узнать у тебя секрет семейного счастья.

Это была моя пятая бессонная ночь в Москве. Хотя я проглотил таблетку снотворного и выпил почти пол-литра водки, сна не было ни в одном глазу. Ни сна, ни опьянения. Проворочавшись с час на диване, я встал, оделся и закурил у открытого в московскую ночь окна. Через несколько часов предстояла моя встреча с Бочаровым и, возможно, с Ельциным – встреча, которую мне сосватала Марина Князева.

О чем говорить с ними? В этой стране все твердят о гражданской войне, но, кажется, только армия готовится к этой войне всерьез.

В темной гостинице громко тикали часы-ходики, а за окном по Мосфильмовской улице прошли поливальные машины. Дальше в черноте теплой августовской ночи я не то видел, не то угадывал памятью высокие дома Ломоносовского проспекта, Воробьевы горы и открывающуюся с них панораму ночной Москвы…

…Тогда была тоже теплая августовская ночь.

Мы поехали на такси до Второй Кабельной, вышли у дома номер 28, поднялись по лестнице на второй этаж, и Аня своим ключом открыла квартиру номер 6. В квартире ярко горел свет, Аня крикнула в прихожей:

– Мама! Вот твой любимый Вадим!

Но никто не ответил.

Мы удивленно шагнули в гостиную. Там посреди комнаты стоял стол, накрытый накрахмаленной белой скатертью, на столе – ваза с цветами, бутылка шампанского, блюдо с пирожными «эклер» и высокие хрустальные бокалы. К шампанскому была приставлена записка:

«ДЕТИ, Я УШЛА НОЧЕВАТЬ К ПОДРУГЕ.

ЖЕЛАЮ ВАМ САМОЙ ЛУЧШЕЙ НОЧИ.

И ВАДИМУ СЧАСТЛИВОГО ПУТИ.

АНЕЧКА, ЕЩЕ РАЗ С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ.

ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ В КРОВАТИ СВЕЖЕЕ.

Мы прочли записку и переглянулись. В глазах у Ани были испуг и вопрос. Мне кажется, то была первая в нашем романе ночь, когда мы любили друг друга. Не занимались сексом и даже не делали любовь, как говорят в Америке, а – любили. Под утро, лежа своей шелковой головой на моем плече, Аня сказала:

– Самое ужасное, что ты мне снился всю последнюю неделю.