Московский полет

) А это у вас что такое?

– А это магнитофон, это я для памяти записываю…

– А я, знаете, просто смотрю, но никакого участия не принимаю.

– И я просто смотрю.

Старик уходит. Если я простою тут еще с час, то никакую пьесу сочинять не надо – даже лучший советский драматург Витя Мережко таких замечательных диалогов не напишет!

А вот и милиция – подъехали на машине, двое выскочили и тут же – к парню, который только что разложил на углу газеты на складном столике. Гонят его, но пока вежливо – не бьют…

Милиционер (в мою сторону):

– Вы записываете? Не надо!

Рев грузовика заглушает ответ милиционера, или он вообще не удостоил меня ответом.

И я продолжаю:

– Парень собрал свои прокламации, лейтенант милиции говорит ему: «Уйдите отсюда», и парень спокойно собирает газеты и уходит. Я – тоже. Слава Богу, эта встреча с милицией обошлась без конфликта. Спрячу-ка я магнитофон и позвоню Гдляну. Тем более что он тут рядом, в двух кварталах вниз по Горького…»

– Тельман Хоренович, это Плоткин…

– Здравствуйте, – тут же перебил меня сухой и прокуренный голос Гдляна. – Вы забыли у нас очки. Можете зайти за ними.

Если у «майора, который слушает» телефонные разговоры Гдляна, есть прибор, показывающий высоту звука, то от моего ликующего «Спасибо!» стрелку этого прибора вынесло за верхнюю отметку. А через десять минут в проходной следственной части Прокуратуры СССР я уже держал в руках свои очки и короткую записку:

«МУРАВИНА АННА ПАВЛОВНА (рожд. 26 авг. 1946 г.)

Адрес: ЛОМОНОСОВСКИЙ ПРОСПЕКТ, 32, кв. 116.

Телефона нет. Желаю удачи».

Господи! Оказывается, Аня живет всего в нескольких кварталах от Мосфильмовской улицы! Этой ночью, глядя из окна квартиры Михаила и Ларисы, я среди темных ночных окон видел, наверно, и ее окно!

Нужно ли описывать, как я мчался в такси на Ломоносовский проспект? И как от волнения потели мои ладони, сжимая букет цветов – таких же крымских роз, как одиннадцать лет назад?

Только я был уже другой – седой и пятидесятилетний.

Да, давным-давно, в другой, американской, жизни мне было пятьдесят лет, это правда. Я был седой, старый, с радикулитом и комплексом неполноценности из-за своего ужасного английского языка.

Но была ли эта американская жизнь, господа?

Ерунда! Не было! Мне снова сорок и даже не сорок – тридцать два! Дайте мне коня – я проскачу по московским улицам как джигит! Дайте мне русскую женщину, и, как говорил персонаж Бабеля, русская будет мною довольна!

Родина, проклятая любимая родина, что ты делаешь с нами, мать твою так! Зачем ты швыряешь нас за свои границы?

За дверью 116-й квартиры была тишина.

Я стоял на лестничной площадке восьмого этажа, звонил и стучал в эту дверь, но никто не отвечал, и ни звука не было изнутри. Но я не унывал.