Московский полет

Там сидела ночная дежурная лет тридцати с халой на голове – в ее обязанности входило следить, чтобы ни одна посторонняя дама не оставалась в гостиничных номерах после одиннадцати вечера. Но не успела она и рта открыть, как я положил перед ней двадцать пять рублей. Она тут же вручила мне ключи от номера и еще спросила, не нужно ли нам чаю или кофе. Нет, нам нужна была только постель.

Мы вошли в номер и бросились раздевать друг друга – я срывал с Ани платье и лифчик, а она, хохоча, стаскивала с меня брюки и трусы, которые никак не снимались, потому что мешал вздыбленный «памятник космонавтам».

Наконец она справилась с моими трусами и опустилась передо мной на колени. Держа этот «памятник» двумя руками, вдруг сказала с болью, как выдохнула:

– И все-то у вас получается! И кино, и бабы!

– У кого – у «вас»? – спросил я в недоумении.

– Ну, у вас, евреев!.. – И она приблизила к моей «мечте импотента» свои алые, теплые, мягкие губы.

– Подожди! Ты что – антисемитка?

Не отвечая, она обняла мои колени и потянула к себе. Но я резко схватил ее под мышки, поднял с пола и заглянул в ее пьяные зеленые глаза.

– Ты антисемитка? Отвечай.

– Какая тебе разница? – ответила она устало. – Я твоя жена.

– Нет, – сказал я, чувствуя, как стремительно тает моя «мечта импотента». – Мою мать звали Ханой, и мою дочь будут звать только Ханой и никак иначе! Ты родишь мне Хану?

Она усмехнулась, и это была плохая улыбка. Это была ужасная улыбка, которая решила все в нашей жизни.

– Ты еще Хаима у меня попроси, Вадя. Или Абрама… – сказала она.

Я молчал. Я смотрел на нее в ужасе и молчал.

– Не будь идиотом, Вадя, – сказала она. – Мои предки – кубанские казаки. Если я рожу Хану или Абрама, они перевернутся в гробах.

Я подошел к ночному окну и прижался горячим лбом к холодному стеклу. Освещенный единственным уличным фонарем, Столешников переулок был совершенно пуст. И точно такая же пустота вдруг охватила меня. Мою мать звали Ханой, моего отца – Хаимом, а женщина всей моей жизни оказалась антисемиткой. И ее предки наверняка резали моих предков…

– Одевайся, – сказал я, не поворачиваясь. – Я отвезу тебя домой.

– Дурында, иди сюда! – Она легла на кровать совершенно голая и уверенная, что стоит мне прикоснуться к ней, как моя копия «памятника космонавтам» взметнется выше оригинала.

– Я не хочу тебя. Я жид.

– Еще как хочешь! – отозвалась она с усмешкой. – Ты известку жрал – так хотел меня! Иди же сюда, дурында, иди! – И она похлопала ладонью по постели рядом с собой – так домашнему псу милостиво предлагают место рядом с хозяйкой.

Я отрицательно покачал головой:

– Я люблю тебя, да. Но – я – тебя – не – хочу!..

– Ложись, – попросила она. – Я сделаю тебе так хорошо, что ты забудешь и мать, и дочь. Я ведь женщина всей твоей жизни, запомни это.