Гляньте на американских старушек-туристок – у них же фигуры, стать, походка, как у Майи Плисецкой, а лица как наливные яблочки…
Какую же реакцию может вызвать у обитателей, скажем, Гарлема богатый австралиец, который с идиотской улыбкой пойдет по Амстердам-авеню в районе Сто сороковых улиц, восторгаясь разбитыми домами, мусором на мостовой и нищетой местных жителей?
Усилием воли я убрал с лица улыбку. И, трезвея, увидел, что Москва не совсем та, какой я оставил ее десять лет назад. Что-то серое и неряшливое появилось в ее облике, как у уличной попрошайки возле Пэн-Стэйшен.
Да, с фронтонов домов исчезли гигантские транспаранты «НАРОД И ПАРТИЯ ЕДИНЫ» и «ПАРТИЯ – УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ». Но, отпав, как ночная косметика с лица проститутки, они обнажили осыпавшуюся штукатурку и трещины на стенах, плесень, грязь и запустение. Многие старые и знаменитые по русской литературе дома стояли теперь в ремонтных лесах, но толстый слой пыли на окнах и полное отсутствие строительных кранов явно говорили, что никто эти дома не ремонтирует уже не один год. И ветер несет через эти руины какой-то сор, обрывки газет, пыль…
Господи, неужели и я так облез, постарел, опустился? Но вот я дошел до Арбата, и душа моя снова воспарила.
Потому что Арбат – это московская виа Венето или Мулен Руж. Тут, в ресторане «Прага», в банкетном зале на втором этаже, Аня нашла меня через год после нашего первого разрыва. Я отмечал свой очередной день рождения, и за большим столом сидели все мои киношные друзья: Семен, Михаил, Левка Толстяк, Эд и еще человек десять. А по правую руку от меня сидела пышная юная брюнетка, жаркая, как грузинская княжна. Она была дочкой какого-то ракетного генерала и очень хотела выйти за меня замуж со всем причитающимся ей приданым – папиными дачами в Крыму и под Москвой, роскошной квартирой на Фрунзенской набережной, машиной «ГАЗ-24» и т.
д., и т. п., которые полагались генералу ракетных войск в самый расцвет брежневской эпохи застоя.
Вдруг дверь банкетного зала открылась и вошла Аня – опять в желтом платье, с полевыми цветами в руках, с близоруким прищуром русалочьих глаз. И в тот же миг мое сердце и печенка хлынули вниз, как в скоростном лифте, и весь банкет пошел вверх тормашками, и уже назавтра мы с Аней поселились у Семена, улетевшего в киноэкспедицию, и прожили вместе… ровно две недели.
А через две недели Аня напилась, стала бить посуду и кричать, что подыхает со мной от скуки, потому что я занят только своей пишмашинкой и своим е… новым сценарием. И, хлопнув дверью, ушла. Я видел с балкона, как хмельным движением руки она остановила такси. Я закурил, сварил себе чашку черного кофе – тогда в СССР кофе было сколько угодно – и сел к пишущей машинке. Работай! – приказал я себе.
