Невеста Моцарта

В горле встал такой ком, что я не могла даже говорить, только плакала. Да и как ему сказать. Как объяснить, что я чувствую, если я и сама не понимаю. — Не знаю, можно ли тебе такое говорить.

— Боишься, что я проболтаюсь?

— Дело не в этом. Просто я… не могу обсуждать это с тобой.

Чёрт, он же парень. Парень! Но мне так надо выговориться!

— Я не болтливый, не бойся. Моцарт не берёт к себе тех, кто не умеет держать язык за зубами. Всё, что ты скажешь, умрёт вместе со мной.

— Он правда тебе нравится? — шмыгнула я носом.

— Честно? — выдернул он из коробки и подал он мне ещё две салфетки.

 — Я мечтаю быть похожим на него. Когда я узнал историю его жизни, про фонд помощи одарённым детям, тогда и понял, что хочу… — его голос дрогнул. Он неловко кашлянул. — В общем, попасть в его команду.

— Ты хотел сказать банду?

— Банда — это толпа малограмотных идиотов, способных только кулаками махать да из волын палить, а у него даже не организация — у него организм. Сложный высокоинтеллектуальный организм, что он создал. Где каждый на своём месте, каждый знает, что ему делать и всегда может проявить себя.

Меня слегка подташнивало то ли от быстрой езды, то ли от голода.

А, может, от того, что этот чёртов Антон всё восхищался и восхищался Моцартом. Я искренне верила, что он именно такой или даже лучше. Но мне хотелось выйти.

— Далеко ещё до парка?

— Да, да, чёрт, ты же сказала, что мы едем в парк. Нет, я не забыл, просто отвлёкся. Но мы сейчас… — он думал, словно воспроизводя в уме карту. — Да, с это стороны подъехать даже будет лучше. Там пруд ближе.

— Может, воспользуешься навигатором? — предложила я, показывая на панель.

— Нет, мне не нужно в него всё время пялиться. У меня фотографическая память.

Достаточно хотя бы раз посмотреть.

Он резко развернул машину. И только когда мы припарковались, и Антон помог мне выйти из машины, спросил:

— Так что случилось-то? — показал он рукой куда идти.

Вечернее освещение придавало почти безлюдному парку особое очарование. Нарядно блестели мощёные дорожки и крашеные деревянные лавочки. Деревья в свете фонарей казались скорее бурыми, чем зелёными, и невольно напоминали о близкой осени. А сами фонари на чугунных столбах выглядели как стражи, застывшие в почётном карауле.

— Сегодня я узнала, что отец меня продал, — я обошла один из столбов, задрав голову: ну точно солдат в шляпе армии конфедератов, и тяжело вздохнула, продолжив путь.

 — То есть я и раньше это знала. Но мне говорили, что у него не было выбора. А сегодня я узнала, что выбор был. Отец мог, нет, должен был отдать что-то другое. А он отдал меня.

— Сомневаюсь, — уверенно покачал он головой. — Думаю, это Моцарт не оставил ему выбора.

— Как раз наоборот. Моцарт сказал: я не особенная, — он этих слов снова защипало глаза, но я сдержалась.