Ночная

- Что? — с усталым вздохом спросила я.

Оберон смотрел на меня как-то странно.

- Она попыталась, — поняла я и подняла взгляд, уставившись в потолок. — Она наняла стрелка. Вот же…

Увы, Оберону не было суждено узнать, какого я мнения о вероломной леди Шейли. Я уже спала, и мне снился Раинер в наморднике, упрямо пытающийся взять штурмом королевский госпиталь.

Поэтому, когда я проснулась во второй раз и обнаружила храмовника рядом (да еще без намордника), то подскочила, позабыв про целительские рекомендации, и тут же скривилась, не сдержав вскрик: вместо плотного кокона над пострадавшей рукой едва заметно переливалось куда более простое плетение, и обезболивающий компонент из него явно исключились.

Раинер молча положил руку мне на живот, не позволяя дергаться, и с облегчением выдохнул — будто до последнего не верил, что я очнусь.

- А я-то думала, что ты после чудесного исцеления от ран, которые нанес настоящий нахцерер, проникся верой в ирейскую медицину, — не удержалась я.

Храмовник удрученно закатил глаза, отвесил мне щелбан — правда, очень осторожно, словно опасался навредить — и яростно застрочил что-то в специально принесенном блокноте, но вскоре отложил его, так и не показав мне.

- Эй! — возмутилась я, рефлекторно потянувшись за блокнотом — и зашипела от боли. Острее всего почему-то кололо даже не само плечо, а где-то под ключицей, что вообще не укладывалось в рамки моих представлений о ранениях в руку, и я спросила: — Куда мне попали?

Забинтовано было плечо, и в пальцах расплывалось отечное онемение. А что творилось под ключицей, я не видела: любые попытки излишне активно двигать шеей заканчивались такой болью, будто у меня в груди сидела какая-нибудь допотопная стрела с зазубренным наконечником.

Раинер, разумеется, не ответил. Отложил блокнот на тумбочку и встал, чтобы нагнуться надо мной, опираясь на койку — предусмотрительно с правой стороны. Замер на мгновение, не то спрашивая разрешения, не то проводя последнюю проверку бастионов собственной выдержки, — и я сама подалась навстречу. Раинер беззвучно хмыкнул, скользнул пальцами вдоль моей скулы — и ткнул пальцем в центр лба, заставив улечься обратно на подушку.

Поцеловал он меня только после того, как убедился, что я не порываюсь на всякие сомнительные действия, не подобающие скромной прихожанке. Кажется, ему и впрямь дорогого стоило сдерживаться, но он был так осторожен и нежен, словно прикасался не к живой женщине, а к статуэтке из полупрозрачного от хрупкости фарфора.

Меня, разумеется, тут же потянуло на сомнительные действия, но усталый голос мастера Паншилла живо свел их к списку действий богоугодных:

- Нет, все-таки намордник.