Она уже мертва

– Нет ничего тайного, что не стало бы явным.

– Тоже мне, открытие месяца, – огрызнулась Маш.

– Если вы совершили это, – Парвати сделала упор на «это». – Если вы совершили…

– Нет. Мы ее и пальцем не тронули.

– Мы ее и пальцем не тронули…

Жалкий, жалкий Миш! Он способен лишь воспроизвести сконструированные Маш фразы, но в его исполнении оны выглядят куцыми, съежившимися. Лишенными всякого смысла. Добиваться правды от Миша – все равно что добиваться правды от гамака в беседке. Скажи сейчас Маш: «Да, мы совершили ужасное», Миш повторит все сказанное сестрой; но в этом признании не будет ни раскаяния, ни сожаления, лишь пустая оболочка.

Никчемная шкурка, которую змеи сбрасывают во время линьки.

– Я бы хотела взглянуть на него, – сказала Маш.

– На того человека, который… который все это придумал.

– Такое не придумаешь, – заметила Парвати.

– Предъявите мне этого человека, и мы посмотрим друг другу в глаза.

Что, если Парвати решит представить МашМишу единственного свидетеля их дурных намерений прямо сейчас? От страха Белка сползла со стула и прижалась носом к ширме: изнанка Багдада оказалась изъеденной жучком-древоточцем, от самого дерева пахло затхлостью и еще чем-то, не очень приятным, – кажется, тиной.

Той самой, которая со всех сторон окружала Лазаря в гроте. И Белке вдруг захотелось оказаться на его месте – там, где бессильны гнев и мстительность Маш, и холодная отстраненность Парвати, которая никого, никого не любит! Разве что Сережу, – но на Белку ей точно наплевать. Один кивок подбородка, – и Сережа отодвинет ширму, и Белка предстанет перед МашМишем! И никто ее не защитит. Даже Повелитель кузнечиков.

– Этот человек соврал, – продолжила Маш.

 – Не знаю, зачем он это сделал. Наверное, ненавидит нас с Миккелем, вот и придумал историю. У него больная фантазия.

– Такое не придумаешь, – снова повторила Парвати, но теперь ее голос звучал не так уверенно, как раньше.

– Придумать можно все, что угодно. Или услышать то, что хочешь услышать. Я готова поговорить с ним. Миккель, я думаю, тоже будет не против. Правда?

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – беззвучно шептала Белка, впившись ногтями в ребро ширмы. – Не выдавай меня, Сережа!..

Маш не могла услышать этой мольбы, и никто не мог, но в проницательности и хитрости ей не было равных.

– Кто? – наконец-то проявил себя Сережа.

– Врунишка. Он здесь, в этой комнате?

У Белки потемнело в глазах. Ей не справиться с Маш! Все, что она бы ни сказала, обернется против нее. «Мое слово против слова Муравича» – так обычно говорит папа. И добавляет: «Ничего не стоит». Разве не то же самое может произойти с Белкой? – не зря Парвати утверждала, что она похожа на отца. И ее слово разобьется о слова МашМиша, как разбивается об пол фарфоровая чашка.