Она уже мертва

Неужели снова придется отступить? Присев на корточки, она вытряхнула сумку:

– вьетнамский бальзам «Звездочка».

– Татин блокнот с рисунками.

– открытка с корабликом.

Ничего, что могло бы ей помочь! Белка тотчас же пожалела о несессере, который остался в дорожной сумке. В следующий раз она обязательно прихватит его… вот черт! Для того чтобы вернуться сюда еще раз, нужно, как минимум, выбраться! Она снова вернулась к двери и подергала за ручку. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр, но Белка не позволила отчаянию овладеть собой. Плен не может продлиться долго – во всяком случае не дольше, чем Сережа поймет: что-то пошло не так. И вмешается. Не исключено, что где-то здесь спрятаны видеокамеры и Сережа наблюдает за ней. А значит, паниковать не стоит. Белка должна быть на высоте и не дать Повелителю кузнечиков ни одного повода для разочарования.

Она послала невидимым камерам самую лучезарную из своих улыбок – так, на всякий случай. И еще раз обвела взглядом комнату. И только сейчас заметила то, что должна была заметить много раньше: на самом главном сундуке, том самом, что по ее глубокому детскому убеждению принадлежал Парвати, не было никакого замка! Металлический язык, свешивающийся с крышки, был совершенно свободен! Белка дернула за него, приподняла и не без труда откинула тяжелую крышку. Еще секунда, и она увидит то, что составляло жизнь Парвати.

Внутренняя сторона крышки была обклеена старыми фотографиями и иллюстрациями, аккуратно вырезанными из журналов. Очевидно, они относились к периоду, когда Парвати еще не обзавелась семьей и дополнительными парами рук. Юная Парвати – мечтательница похлеще маленькой Белки. Но если Белкины мечтания рассеянны и трудноуловимы, то о Парвати можно твердо сказать – она грезит морем. Это странное море, тревожное, лишенное безмятежности. Ничем другим не объяснить обилие попавших в сети русалок, морских змеев, зубастых кашалотов и гигантских осьминогов, сжимающих в объятьях хрупкие тела кораблей.

Канцелярщина отпугнула Белку, и рука ее сама собой потянулась к книжке в полиэтиленовом пакете. При ближайшем рассмотрении она оказалась толстой общей тетрадью, на первой странице которой было выведено:

Инга!.. Это имя выплыло, выпуталось из сетей Белкиной памяти, подобно той самой русалке с крышки сундука. Серебряный русалочий хвост обдал ее тысячами брызг. Об Инге Белка слышала лишь однажды, в давнем разговоре между папой и тетей Верой. Говорить об Инге было неудобно, мучительно – даже под покровом ночи, даже вдали от посторонних ушей.