Она уже мертва

Или в старом доме Парвати – все, что угодно, любое место подойдет. Лишь бы не здесь, не здесь.

– Я устала. Не мучай меня, Тата. Пусть быстрее приедет полиция…

– Она приедет. Нужно только немного подождать.

– Значит, ты вызвала ее?

– Ты не ответила на мой вопрос, Белка.

– Они были братьями, Сережа и дурачок, не способный ни на что, кроме убийства.

– Я знаю. Все мы здесь братья и сестры…

– Двоюродные. Ты не слушаешь меня. Не слышишь. Они были сводными братьями, и отец у них был один. После того, что случилось с Ингой… Ее Лу уехал на другой конец страны, во Владивосток. И там скоропостижно женился. Словно в отместку, нашел себе какую-то бабу и женился. Как будто это могло защитить человека от зверя внутри него самого. Ни женитьба его не защитила, ни рождение сына. Зверь победил, и он стал убивать. А потом случилось то, что случилось. Финал тебе известен.

Наверное, Белка должна как-то отреагировать на эту новость о Сереже и его отце. Но у нее не осталось сил. В комнате для допросов, где она сидит, – спартанская обстановка. Привинченный к полу стул, привинченный стол, на столе – пепельница с непотушенной сигаретой.

– Думаю, старуха подозревала обоих своих старших внуков. Только не знала точно кто. Лёку еще можно было пережить, но Сережу… Она любила его, тут ты права.

– Его нельзя не любить.

– Ты прекрасно это демонстрировала тем летом. Почему ты до сих пор не вышла замуж, Белка?

– Не нашлось пока… подходящего человека.

– Такого, как Сережа?

Сухой, изнемогающий от жажды желоб вот-вот наполнится кровью. Дурной черной кровью.

– Таким, как Сережа, может быть только один человек. Сам Сережа! – лязгающий Татин смех угнетает Белку. – Но ты ведь никогда не задумывалась о связи с ним…

– Не говори глупостей.

– Вообще-то, в нашей гребаной семейке любят поразмышлять. Размышляла старуха – кто из двоих виновен. Но так и не пришла ни к каким выводам.

– Если бы было не так… Посуди сама. Она бы давно сплавила даунито в психушку, вслед за матерью. Но он по-прежнему живет здесь. Жил, – поправилась Тата.

– Все подозревали Маш…

– Ты тоже приложила к этому руку.

– Я… Мне было одиннадцать. И я ни в чем не солгала Парвати, когда рассказала о том разговоре.

– Одиннадцать лет – никакое не оправдание.

– Я не оправдываюсь.

– Больно думать, что тот, кого ты любишь, – преступник, не так ли? Гораздо легче спихнуть все на нелюбимого. Даже если знаешь, что он ни в чем не виноват.

– Так это Парвати написала то письмо?

– Может быть. Может, ей хотелось, чтобы ее дети снова стали общаться друг с другом. Пусть и повод не слишком радостен. Жестокость иногда подталкивает к откровениям. Но к Маш Парвати не была жестока. Скорее – милосердна.

– Ты называешь это милосердием?

– Конечно.