Ош. Жатва. Том 1

Люблю семейных, они сговорчивые. Единственное, о чём Тилль не поведал — где сей замечательный работящий семьянин проживает. Он постоянно увиливал от ответа на этот вопрос, а потом, когда, казалось, уже созрел, упал с табурета и обоссался. Выпытать что-то у человека в таком состоянии я не стал, подобное негуманно, по отношению к себе в первую очередь. Утром я проснулся с петухами и, радуясь природной устойчивостью к похмелью, жизнеутверждающе поприветствовал своих менее стойких собутыльников:

— Подъём! Рутезон взошёл, а вы ещё не опохмелились! Не будем нарушать славные деревенские традиции! Сегодня вы нужны мне бодрыми и продуктивными! Волдо, утри слюни, Тиль, смени портки. Освежитесь и накрывайте на стол, я голоден.

За завтраком разговор шёл не в пример туже вчерашнего. Почти трезвый Тилль был куда менее общителен и гораздо более хмур, нежели тот раскрепощённый и удалой душа компании, каким я его запомнил. Было невооружённым взглядом видно, что свергнутого овощного барона тяготят гнетущие мысли.

— В чём дело? — спросил я, наконец, отложив ложку. — Мне казалось, прошедшая ночь нас сблизила. Но сейчас ты так холоден и отстранён. Куда девалось твоё красноречие? Жалеешь о случившимся?

Волдо, закимаривший часа за два до отключки Тилля, с трудом проглотил баланду и наградил нас обоих удивлённым взглядом.

— Да не, — помешал Тилль ложкой клейкую белёсую массу в своей плошке. — Просто…

— Что? Ну давай, говори, как есть.

— Да что тут говорить? Глупостей я наплёл.

— Вот значит как? Глупостей?

— Не надо было мне этого говорить. Не хочу я такого. Самогон в голову ударил, вот и понесло.

— Ну ясно, — отодвинул я тарелку и цокнул языком. — Храбрость перешла в эфирное состояние и улетучилась вместе с парами спирта. А ведь я тебе поверил. Подумал, что ты настоящий мужик, человек слова. Но всё, как всегда. Знаешь, сколько я таких повидал, которые ночью баллады о себе слагают, а на утро мямлят что-то невразумительное? Много, очень много, дружище.

— Делай, что хочешь, — насупился Тилль, — а душегубом я по твоей прихоти не стану.

— Правда? И с чего ты так решил?

— Я лучше сдохну, чем… О нет! Нет-нет-нет!!! Перестань!!!

— Что такое, дружище? Глазки слезятся?

Ясны очи Тилля вдруг ни с того ни с сего закровоточили, да так обильно, что клейкая белёсая масса в плошке стала краснее наваристого борща.

— А ты полагал, что в отместку за такое кидалово я безболезненно прерву твои прижизненные страдания и отправлю прямиком в объятия Амиранты, аккурат промеж её огромных горячих сисек? Откуда у тебя такие утопические идеи в голове? Нет, родной мой, я не просто сохраню твою жалкую жизнь, но и лишу тебя возможности с ней расстаться. Ты станешь моим предметом меблировки.