Последний дубль

Я стараюсь не усугублять положение. Когда показательная порка завершается и все расходятся по кабинетам, просто утыкаюсь в бумаги, перебираю, листаю.

— Зачем ты изучаешь старые дела из архива? — вдруг спрашивает Градский.

Вздрагиваю, судорожно сглатываю.

— Обычная процедура, — прячу взгляд.

— Нераскрытые дела за последние десять лет, — произносит с нажимом. — Что ты пытаешься там найти?

— Не только нераскрытые, самые разные…

— Похожих случаев может быть много, — пристально изучает меня.

— На самом деле, нет, — роняю тихо. — Именно таких, практически идентичных. Их совсем мало. Ну, чтобы ничего из вещей не пропало, то есть никакого намека на ограбление. И чтоб никаких следов сексуального насилия, просто ножевые ранения.

— Надеешься поймать маньяка?

— Не знаю, — нервно веду плечами. — Я только хочу понять, попробовать. Вдруг чутье не подводит и удастся вычислить убийцу.

— Ты представляешь, сколько материала придется пересмотреть?

— Меня это не пугает.

— Я занимаюсь исследованием в свободное время, поэтому…

— Не оправдывайся, — прерывает он. — Возможно, мы ищем одно и то же. Будет разумнее объединить усилия. Пойдем, хочу кое-что показать.

Послушно следую за ним, слегка вздрагиваю, когда за моей спиной захлопывается дверь. Щелчок замка вынуждает поёжиться.

После случая с Артуром я впервые остаюсь с Градским наедине. Прошло несколько дней, мы едва общались, ограничивались скупыми приветствиями и формальными прощаниями, общими фразами.

Стоит хоть на миг прикрыть глаза — вижу похороны Вероники. Мрачный, пасмурный день. Дождь не шел, но запах грозы пропитывал прохладный воздух. Я безуспешно пробовала спрятать слезы за солнцезащитными очками, в горле саднило. Мне очень хотелось напиться, снова онеметь изнутри, перестать чувствовать, отключить эмоции.

— Ты искала не там, — говорит он, открывает сейф, достает несколько папок, раскладывает на столе, жестом приглашает приблизиться. — Я просмотрел несколько раскрытых дел. За текущий месяц произошло много интересного. Взгляни.

Пролистываю документы, добираюсь до фотографий.

— Боже, — судорожно выдыхаю.

С трудом удерживаюсь от истеричного вопля.

Отворачиваюсь, закрываю глаза. Опускаюсь на стул, комната плывет перед глазами, очертания смазываются.

— Это определили как суицид, — ровно продолжает Градский.

— Что?! — буквально взвиваюсь, даже в обморок упасть уже не тянет. — Какой же здесь суицид?

— Так гласит заключение эксперта, — хмыкает. — Пятьдесят семь ударов ножом. Нужно очень постараться, чтобы нанести подобные увечья самому себе.

Вновь вглядываюсь в снимки.

— Нереально, — бормочу пораженно. — Только идиот назовет это суицидом.

— Верно, — кивает. — Идиот или тот, кому не нужны «висяки».