Приключения майора Звягина. Роман воспитания

Годится и цветочный одеколончик или березовая вода, но их ретивая продавщица может и не продать жаждущему человеку. Причем одеколонщика порядочная компания уже презирает — мол, рвань, мы-то люди, себя уважающие, имеем деньги и не гробим здоровье.

А самый низ, самое дно — это уже муравьиный спирт и прочие аптечные снадобья на алкоголе. Но для этого необходим знакомый медик — рецепты достать; вся-то цена пузырьку пятнадцать копеек, а поди купи…

А разжиться деньгами, да взять водки, да сесть дома, да каждому свой стакан, да под закуску, — это уже люкс, высший класс, аристократическая жизнь.

Со всеми этими школами в считанные дни ознакомился Анучин, словно катясь вниз и ударяясь о ступени лестницы. И в заключение — на удивление быстро — ознакомился с участковым.

Участковый заявил о себе властным звонком. Был он безукоризненно вежлив и опасен, с металлом в голосе осведомился о работе и прочем: поступили сигналы от соседей снизу. Ах, временно не работаете? Когда устраиваться думаете? Предупредил об ответственности и последствиях.

В перспективе Анучину явственно замаячил лечебно-трудовой профилакторий.

Понимал, а не верил: он, трудяга, нормальный парень… Профилакторий даже не пугал — ряд знакомых уже побывал там: несладко, конечно, скверно, но не смертельно. Может, оно бы и к лучшему — предпринимать ничего не надо?..

А предпринимать что-нибудь ни сил, ни желания не было. Чего ради… За что держаться, что теперь беречь?..

И тут свалилось письмо от матери, из Волгоградской области. И говорилось в том письме, что все у нее плохо. Лежит в больнице, здоровьишка нету, старость не радость; а необходимо то-сё, не подошлет ли сынок немного денег.

Тоска пригнула Анучина, кручина черная. И не знал, что хуже: что матери помочь нечем — или что письмо отсекло возможность бросить все, распрощаться с Ленинградом и уехать к матери, жить там спокойно с ней вдвоем, уж она небось не бросит, не отвернется, поможет… Теперь, стало быть, этого последнего аварийного выхода не существовало.

Утром он сдал на трешку бутылок, вскипятил в единственной старой кастрюльке чаю (и чайник забрала!), пожалел об отсутствии утюга — брюки погладить. Надо было как-то жить, устраиваться куда-то на работу.

Уволенному по статье объятия не раскроют, но есть знакомые, на худой конец бюро по трудоустройству.

И тут позвонили в дверь.

— А Нина (жена) просила иногда зайти к тебе, посмотреть, как живешь… — зачастила было соседка и осеклась, с легким страхом глядя на Анучина. — Болеешь, что ли?.. — участливо и жалостно спросила она.

— Здоров, — криво улыбнулся Анучин, чувствуя себя действительно погано: опохмелиться требовалось, кислая медь подкатывала из желудка в рот, прошибал пот, дрожь продергивала.