Батя, Батюшко и Бэмби

 — А в том споре речь шла совсем о другом. Молодой и резвый Николай Глебович утверждал, что никогда не будет нуждаться в услугах уролога-андролога. На это я парировал, что рано или поздно он придет кланяться мне в ноги, а вот я к нему за помощью точно никогда не приду. Как видишь, я проспорил. Целый ящик темного пива.

— Придется отдавать, — ровно.

— Придется, — симметрично.

Ну давай, спрашивай, тебе же интересно. Ты не можешь не спросить.

Спросила, не подвела, умница.

— А почему ты решил тогда, что не придешь к нему за помощью?

Палец лег на курок.

— Николай — детский хирург.

Он лечит детей. А у меня детей быть не может. Я бесплоден, Оля.

Бабах!

Он с удовольствием мазохиста наблюдал за ее лицом, ожидая увидеть там… что? Изумление, жалость, отвращение? И не увидел ничего. Оля смотрела на него так, словно он ей выдал длинную фразу на латыни. Озадаченно, непонимающе.

— Совсем?

Нет, наполовину! Только слева. Или только справа. Снизу!

Так, отставить истерику, это потом.

Никогда и никому он не признавался в этом. Но сейчас слова находились, словно давно их знал, готовился или репетировал.

— Преимущество быть врачом заключается в том, что ты начисто лишен иллюзий.

И если тебе ставят диагноз, ты не совершаешь массы ненужных бессмысленных действий. Ты не заставляешь своих родных продавать машины и квартиры, чтобы поехать в какую-нибудь заграничную, якобы дающую тебе шанс на излечение клинику. Ты не даешь никому ничем не подтвержденных надежд. Почти… никому. Ты не обращаешься к колдунам и знахарям, которые обещают магическое исцеление. Ты точно знаешь, каковы твои шансы. Не просто цифры показателей. А принципиально — да или нет. У меня шансов нет. Прощай, Оля. И будь счастлива.

Он сел в машину и тронулся с места — спокойно, без пробуксовок. Без всяких этих мелодраматических жестов. Мелодрама — дерьмо.

Как и его жизнь.

Глава 11. Exitus letalis[35]

Сколько она простояла тогда на парковке? Минуту? Две? Четверть часа?

Оле казалось — вечность. Навсегда отпечатался в памяти его удаляющийся силуэт. Быстрый шаг. И как сел в машину. И как уехал, не оглядываясь.

Вот и все.

А она стояла, пока не вздрогнула от громкого звука клаксона. Совсем рядом. Оказывается, Оля загораживала собой выезд.

Пришлось отойти в сторону. Сделать шаг. Первый шаг новой реальности.

Ну, вот тебя и оставили, Бэмби. И даже прощальный подарок подарили.

Уже потом, дома, прокручивая в голове весь разговор и отматывая дальше, еще дальше — в осень, проживая снова все встречи и сказанные слова, перемалывая их в себе, разглядывая под микроскопом, трактуя по-другому, по-новому, она вынесла беспощадный приговор.

ЛОЖЬ.

ВСЕ ЛОЖЬ.

И это открытие — как удар в солнечное сплетение, после которого невозможно сделать вдох.