Бездушный

Он всегда думал о своем сыне самое худшее.

Папа слегка пошевелил рукой, отчего по его телу прокатилась дрожь. С его губ сорвалось бульканье, а глаза расширились еще сильнее, но его медбратьев в коридоре слишком занимал спор о футбольных командах.

– Уже слишком поздно. Ты уже не сможешь изменить завещание, переиграть все и отдать все имущество Джо. Ведь даже врачи усомнятся, в здравом ли уме ты находишься. Кто знает, что работает в твоем мозгу, а что нет? Так что никому нет дела до того, что ты можешь сказать. А твои врачи и вовсе удивляются, что ты все еще жив. Хочешь моего признания? Я тоже этому удивлен. Почему ты так долго цепляешься за жизнь? У тебя же ничего нет, кроме денег. Вообще ничего. Вся твоя жизнь связана с работой. Ты сделал своей второй женой женщину, которая ненавидит тебя до глубины души, а о своем сыне ты не знаешь ничего – разве что цвет моих глаз.

Разговор в коридоре стих, но когда я обернулся к медбратьям и одарил их фальшивой улыбкой, они продолжили свою болтовню. Я же вновь посмотрел на извивающегося отца. Он так сильно дрожал, что меня бы не удивило, если бы его хватил удар прямо на моих глазах.

– А знаешь, не важно, кто унаследует все после твоей смерти. На сторону Джо некому будет встать. Она останется одна. И без защиты. Нет больше брата, который помогал ей строить козни и устраивать заговоры. Дэрил в могиле.

Я усмехнулся, но затем вспомнил выражение лица Служанки, появившееся у нее после моего рассказа о том, как умер Райли. Каким бы я ни был, мне не хотелось, чтобы она считала меня чудовищем. Убийцей.

– А вскоре и ты… После чего я уничтожу все, ради чего ты работал. Твою репутацию. Твое имущество. Твое имя.

Он так сильно выпучил глаза, что, казалось, они выскочат из глазниц. Из его носа и запястий торчали трубки. Казалось, отец хотел что-то сказать, но из горла вырывалось лишь бессвязное бормотание. Он говорил словно какое-то животное или зомби, что было не так уж далеко от правды. Какой человек отказался бы от своей жены и матери своего девятилетнего сына?

– Я пришел попрощаться с тобой, папа, – сказал я, а затем наклонился к нему так близко, что прижал его тело к кровати.

Не сдержавшись, я стиснул его неподвижную ногу, отчего в глазах отца вспыхнул страх. Ему так много хотелось сказать. Вернее, закричать. На меня. На медбратьев. Но он оказался пойманным в ловушке собственного тела.

– Я возвращаюсь в Нью-Йорк. Там есть более важные дела, требующие моего присутствия. Но я хочу, чтобы ты знал – я любил тебя в детстве. А потом все изменилось. Так что я обещаю тебе…

Я наклонился еще ниже, прижимаясь губами к его уху. Отец вздрогнул и попытался пошевелить руками, но у него не хватало на это сил. А со стороны – для Джоша и Слэйда – наша поза выглядела прощанием, моментом, полным слез.