Развод. Расплата за обман (СИ)

Это признание такое пронзительное и искреннее, оно ложится заплаткой на рваные раны, успокаивая и примиряя с действительностью. Я верю Соболевскому. Верю, что так же неистово, как он любил меня, он будет любить нашего сына. И готов на все ради нас. Поэтому, внезапно, понимаю, что сейчас готова у него попросить.

— Марк, — ловлю его взгляд, — я не хочу, чтобы твоя мама приходила помогать. И не готова, чтобы ты сидел дома рядом со мной. Но я знаю человека, который смог бы мне помочь с Колей. Я жила с ней, когда была беременной, на съемной квартире. Найди мне Виолу.

И так мне хорошо становится от мысли, что скоро я снова смогу поговорить со своей неожиданной подругой.

Подумать только, раньше у меня было столько друзей и подружек, в институтские годы — большая компания, и казалось, общаться мы будем вечно. Когда так много общего, никакие преграды не страшат.

Только с окончанием института времени стало все меньше, а уж когда в моей жизни появился Марк, все остальное вообще перестало иметь значение.

Все свободное время хотелось проводить с ним, и как-то так сложилось, что он оттеснил собой на второй план вообще весь мир.

Конечно, мы общались с его друзьями, с их женами и подругами — например, у Равиля жена чудесная, но близки мы не стали.

Могли вместе накрыть стол, когда собирались в гостях друг у друга, даже как-то раз на море съездили всей шумной компанией вместе с их детьми.

Только все это было не то.

Не могла я никому позвонить среди ночи или поплакать на плече, да и не нуждалась. А сейчас нуждаюсь.

День проходит спокойно.

Когда мы с Колей наедине, я четко понимаю, что он хочет. И от этого становится тепло.

Мы лежим с ним на большом диване в гостиной, я читаю детскую книжку, изображая голосом то маму — медведицу, то маленького медвежонка, и Коля слушает внимательно, иногда даже замирает, складывая ротик буквой «о».

И тогда мое сердце млеет от счастья, и я забываю обо всем, и даже шрам на его груди под распашонкой кажется чем-то уже естественным и родным.

— Мама тебя так любит, — говорю шепотом, — больше всего на свете, Коленька.

За день я успеваю и отдохнуть, и приготовить ужин — по привычке говорю «нам», хотя ем я одна, а ему все достается в молоке.

И даже на улицу мы выходим ненадолго, постоять у фонаря, пока мягкий и пушистый белый снег медленно осыпается на защиту коляски.

— Новый год уже скоро, — говорю вслух, — елку поставим. Если врач разрешит, то большую и живую. Чтобы дома пахло смолой и мандаринами, и иголки колко пружинили под рукой.

Говорю и улыбаюсь, вспоминая, что на наш первый Новый год в этой квартире Марк притащил огромную сосну, настолько большую, что макушка изгибалась под потолком в смешной крючок, а вместо звезды мы привязали на нее бантик.