Развод. Расплата за обман (СИ)

Хватаю за руку перепуганную медсестру и требую выдать мне халат и маску.

Едва взглянув на меня, она отшатывается, но все-таки указывает на стойку в конце коридора, где стоит контейнер с одноразовыми расходниками.

— Вам туда нельзя, — кричит она вслед.

— Можно, — уверенно заявляю. — Я муж. И отец. Мне можно все.

Натягиваю на себя халат, маску и даже шапочку надеваю. Я уже достаточно налажал, не хватало еще занести на себе какую-нибудь инфекцию. Хорошо бы весь этот чертов костюм сжечь, чтобы избавиться от любых напоминаний о той брюнетке.

Я ведь даже лица ее не видел. Просто размытое пятно слева. Жужжащее, словно муха, пятно. Появись жена на минуту позже, эта девица бы уже смылась в поисках более сговорчивого папика. Но случилось, что случилось. И теперь я просто обязан все исправить.

Я хотел сделать ей больно? Прекрасно, у меня получилось. Браво.

Вот только почему-то у самого сейчас внутренности наружу и сердце наизнанку. Кретин. Я поступил как самый настоящий кретин!

Врываюсь в операционную и навстречу мне бросается одна из медсестричек. Врач прикрывает собой кровать с Мирой, будто боится, что я ей наврежу. Согласен, видок у меня тот еще — красные, налитые кровью глаза, темная щетина и алкогольное амбре, которое не в силах скрыть тонкая одноразовая маска. Но я бы никогда не навредил своей жене. Никогда!

Вот только на самом деле уже навредил… И не один раз. Моей самой любимой девочке!

— Вам сюда нельзя, — медсестра не просто машет руками в мою сторону, она хватает меня за рукав рубашки и настойчиво тащит к выходу из палаты. Точнее, пытается тащить. Но я не двигаюсь. Словно гора замираю посреди операционной и смотрю только в одну точку — на голую щиколотку Миры. Все остальное прикрывает тело доктора и какие-то массивные приборы, но почему-то именно это становится последней каплей. Голые пальчики с аккуратным белым лаком окончательно меня отрезвляют и я ору во всю силу легких:

— Отменяйте. Доктор, отменяйте все. Спасайте ребенка. Сохраните нам этого ребенка, пожалуйста!!

Руки медсестры на моем предплечье каменеют и, бросив испуганный взгляд на врача, она одними губами произносит:

— Уже поздно, Марк Георгиевич. Мне очень жаль, но уже поздно.

Несколько раз смаргиваю, пытаясь осмыслить ее слова. Что значит поздно? Что она имеет в виду? Как может быть поздно? У нас есть еще несколько месяцев. У нас, черт возьми, есть десять шансов из ста!!! Целых десять!

А затем меня с головой накрывают свои же слова. Топят. Заставляют захлебнуться собственными мыслями. Я же сам попросил доктора. Сам сказал, чтобы он помог мне не потерять жену.

Кажется, я начинаю оседать на пол, но твердая стена за спиной вовремя ловит мое онемевшее тело.

— Марк Георгиевич, — слова врача доносятся словно сквозь вакуум.