Развод. Расплата за обман (СИ)

Не уровню, а тому, насколько беззаботной мне кажется жизнь окружающих.

После всего того, через что мне пришлось пройти, молодая мамочка, залипающая в телефон на лавочке пока ее малыш исследует площадку кажется безответственной клушей, которой наплевать на своего ребенка. А стайка подростков, обсуждающая какой кофе брать вызывает жгучую волну раздражения из-за слишком громких голосов, которые могут разбудить моего сына.

Мне не нравятся эти мысли. Даже больше — они меня пугают.

Окружающие никак не виноваты в моих проблемах. Тем более, я понятия не имею через что им самим пришлось пройти.

Но в то же время и глушить в себе эти мысли не получается. Думала, что если операция пройдет успешно, то моя озлобленность на весь мир испарится, но сейчас, глядя на улыбки вокруг, я продолжаю задаваться пресловутым вопросом «за что? почему это испытание досталось именно мне и моему малышу?».

— Давай я его понесу, — предлагает Марк, распахивая перед нами массивную стеклянную дверь.

— Разбудишь, — шикаю на него.

Я практически не чувствую вес сына. Пока собирала пакеты, устала жутко. Даже большая упаковка подгузников казалась мне непосильной ношей.

Но стоило медсестре вручить мне сверток с сыном, усталость как рукой сняло.

Некстати вспоминаю, что в доме, где снимала квартиру, не было лифта. Этаж четвертый, не семнадцатый как у нас, но с коляской не натаскаешься.

Я даже раздобыла у старшей по дому ключи от техпомещения в надежде оставлять коляску там, но за дверью стоял такой затхлый запах, что я не решилась. Сейчас же, глядя на белоснежную дверь, за которой скрывается не просто чистенькая и просторная «колясочная», но и уборная с пеленальным столиком и индивидуальными шкафчиками, в которых каждый может оставить свои личные предметы гигиены, испытываю неимоверное облегчение.

Здесь нам будет лучше. Удобнее по крайней мере. Хотя бы первое время.

И все равно начинаю задыхаться стоит нам зайти в квартиру. Меня будто плотным облаком из воспоминаний накрывает. Они пропитывают одежду, оседают на коже, проникают в кровь. Наше гнездо. Наша крепость.

— Что ты делаешь? — лепечу удивлённо, когда Марк падает на одно колено передо мной.

— Помогаю тебе разуться, — поясняет, дёргая бегунок на моем сапожке.

— Аккуратнее, — прошу смущённо. — Там молния расходится, если резко потянуть.

Марк молча замирает, а мне почему-то становится жутко стыдно. И сапог своих, и дешёвой молнии и даже пряжки, которую я несколько раз пришивала, но она продолжала отваливаться в самый неподходящий момент.

Вот и сейчас мне кажется, что обувь моя развалится в его руках. А сама я воспламенюсь. Потому что горит в этот момент не только мое лицо, но и вся я.