Река Хронос

Через несколько минут автомобиль остановился на улице, не доезжая нескольких саженей до дома, а Юсупов пошел к воротам. Там стоял дворник, он не хотел пускать Феликса, но тот сказал, что господин Распутин его ждут и велели прийти с черного хода, чтобы не беспокоить агентов охранки.

Дворник не узнал князя, на что тот и рассчитывал, оставаясь в темноте за воротами и поднимая воротник дохи, словно замерз. Пришлось дать ему четвертной. Дворник помял ассигнацию в пальцах и пропустил гостя.

В черном ходе было темно. Завизжала, кинулась из-под ног кошка. Все-таки Россия — всегда Россия, размышлял Юсупов, ощупью поднимаясь наверх.

В доме живет диктатор империи, его надо охранять днем и ночью. И что же? Охранники сидят в парадном подъезде, а с черного хода любой может подняться к старцу неузнанным, в худшем случае подкупив дворника. Ну ладно, не хватает агентов — так повесьте лампочку!

Феликс не был уверен, нужная ли ему дверь перед ним. Но на дверях черного хода не было табличек с номерами квартир.

Он тихонько постучал, рассчитывая на то, что если квартира чужая, то обитатели ее спят и не услышат, что кто-то скребется с черного хода.

Тут же из-за двери послышался приглушенный голос старца:

— Григорий Ефимович, это я, Феликс. Приехал за вами, как договаривались.

Оба таились, словно мальчишки, которые собрались за яблоками в монастырский сад.

Загремела цепочка. Затем скрипнула задвижка — без помощи хозяина с черного хода войти нелегко.

На кухне тоже было темно. Только у Распутина в руке свечка.

— Ты чего закрываешься? — Распутин подозрительно смотрел на шапку с опущенными ушами и поднятый воротник.

— Мы же сговорились, — нашелся Юсупов, — чтобы сегодня про нас никто не знал.

— Верно, верно, — сказал старец.

Он тоже был взволнован — он ждал визита в знатный дом, ибо был тщеславен и в глубине души пресмыкался перед знатью. Потому проклинал и клеймил князей и графов за то, что не любят народ и не помогают государю править Россией.

Они прошли в спальню, где Распутин, бывший до того в длинной ночной рубахе, натянул черные бархатные шаровары, белую шелковую рубашку, вышитую васильками, подпоясался малиновым шарфом. И сразу стал похож на скомороха или на актера, изображающего русского мужика.

Шуба и бобровая шапка валялись на сундуке, и Распутин молча одевался, потом сунул ноги в высокие валенки.

— Теперь и идти можно, — сказал он.

Теперь и умирать можно, мысленно поправил его Юсупов.

— Ну что, сначала к цыганам или потом? — спросил старец. — А то ждут нас там.

— Можно и к цыганам, — стараясь казаться равнодушным, произнес князь.

Распутин сразу всполошился.

— А что? К тебе нельзя? — спросил он. — Мамаша приехали?

— Не беспокойтесь, — сказал Феликс. — Мама с Ирэн в Крыму, еще не приехали.