Река Хронос

Распутин был уже у открытых ворот; еще два шага — и он на улице.

Пуришкевич отставал от него шагов на двадцать. Он стоял и палил из револьвера.

Распутин упал в сугроб. Пуришкевич догнал его и почему-то ударил каблуком в висок. Потом отшатнулся.

— Я попал! — крикнул Пуришкевич, обернувшись к Юсупову.

— Вы куда? — спросил Юсупов.

Слова гулко раздавались в сверкающей морозной ночи.

— Меня нельзя видеть! — откликнулся на бегу Пуришкевич. — Меня здесь не было!

Юсупов чуть было не улыбнулся. Убийца в конечном счете оказался трусом, но издевка мелькнула и пропала — он пошел к сугробу.

Наполовину утонув в нем, лежал Распутин — Юсупов уже не верил старому хитрецу. Он опять обманывает!

Но Юсупов ничего не успел сделать — с улицы послышались голоса.

В открытые ворота бежал городовой! Этого еще не хватало!

Юсупов кинулся к воротам.

— Тут стреляли, вашество! — Городовой был молод, простоват и напуган.

— Ничего страшного. — Юсупов выталкивал городового из ворот — только бы он не увидел лежащего тела. — У меня гости были, офицеры. Выпили, постреляли, дело молодое.

В волнении Юсупов не замечал, что выталкивает городового резиновой дубинкой, но городовой видел и дубинку, и тело, лежавшее у сугроба, возле которого неподвижными тенями маячили фигуры слуг, выбежавших на выстрелы из людской.

Там же стоял медиум из Ялты, продолжавший снимать фильму, хотя никто его уже не замечал.

Выйдя со двора, городовой куда-то быстро пошел, придерживая шашку. Юсупов почувствовал облегчение и кинулся к Распутину.

Тот лежал, но не в той позе, в которой Юсупов его оставил.

Нервы князя окончательно не выдержали, и он побежал внутрь, к себе в кабинет, где спрятался Пуришкевич.

Пуришкевич стоял в кабинете у окна, наблюдая за событиями во дворе.

— Что с вами, князь? — спросил он. — Почему вы не принимаете мер? Разве вы не видите, что там посторонние?

Юсупов был готов убить своего сообщника. И Пуришкевич даже отступил, увидев, как судорожно дернулась рука князя с зажатой в ней резиновой дубинкой.

— Выпейте воды, — сказал он. Он взял со стола стакан и стал лить в него из хрустального графина, но промахивался, и вода брызгала на ковер.

Юсупов отмахнулся от воды.

— Где Дмитрий Павлович, наконец? — сердито воскликнул Пуришкевич.

 — Мы же должны увезти тело.

В дверь кабинета постучали.

Юсупов сделал было шаг к двери, но дверь уже отворилась ему навстречу.

Там стоял камердинер Василий Иванович.

— Простите, ваше сиятельство, — сказал он ровным голосом вымуштрованного слуги, — там вернулся городовой. Они вас просят.

— Я сам! — сказал Пуришкевич. — Я сам поговорю. Я умею говорить с народом.

Поведение его было нелогично — только что он боялся огласки и тут же забыл об этом.