Река Хронос

Юсупов хотел было остановить думца, но передумал — пускай бежит. «Только бы Распутин был мертв. Если он оживет снова, я этого не вынесу!»

Городовой переминался с ноги на ногу возле сугроба. Слуги тоже стояли там.

Юсупов услышал, как Пуришкевич излишне громко, как с трибуны, объясняет городовому:

— Знаешь, кто с тобой говорит?

— Не имею чести, вашество…

— С тобой говорит член Государственной думы Владимир Митрофанович Пуришкевич. Неужели не слыхал обо мне?

— Так точно, слыхал.

— Выстрелы, которые ты слышал, убили Распутина. Того самого мерзавца и самозванца, который продавал нас немцам и губил батюшку-царя и наших героев-солдатиков!

Господи, как все это лживо и фальшиво! Юсупов не подходил ближе.

— Если ты любишь царя и свою Родину, — продолжал речь Пуришкевич, — ты будешь молчать! И это относится и к вам, господа. — Жест в сторону слуг.

«Он добьется совершенно обратного эффекта. Он нас всех выдаст!»

— А теперь иди прочь и забудь о том, что видел. Забудь!

Городовой пошел прочь. Он шел неуверенно, будто с каждым шагом ему приходилось вновь решать задачу, слушаться ли голоса разума и дисциплины или этих господ, которые убили Гришку Распутина?

Пуришкевич остался без аудитории, но это его не смутило.

— А теперь, голубчики, попрошу перенести тело внутрь!

Слуги послушно потащили тело Распутина к открытой дверце в подвал.

Пуришкевич командовал ими, но до тела не дотрагивался.

Распутин лежал на лестничной площадке, откуда вели ступеньки вниз, в подвал, где его убивали, и наверх — в кабинет.

Там горела верхняя лампа, и Юсупов, подошедший к телу, смог разглядеть, как зверски был убит временщик.

Лицо было обезображено многими ударами… Но вдруг Юсупов увидел, как вновь дрогнуло веко старца…

Это уже случалось не раз за ту ночь. И никогда Юсупов не сможет точно сказать, что это случилось на самом деле или было плодом его взболтанного воображения.

Но Юсупов окончательно сорвался с катушек.

Неожиданно для самого себя он кинулся к трупу и принялся бить его резиновой дубинкой, ударять сапогами и притом вопил, матерился, как извозчик… а слуги, которые только что принесли труп и не успели уйти, и Василий Иванович с Пуришкевичем, стоявшие выше на пролет, замерли от невероятного ужаса этой сцены.

Любопытно, что впоследствии все участники этого злодейства написали мемуары, и во всех мемуарах сцена избиения трупа стала как бы кульминацией этой ночи.

«Я ринулся на труп и начал избивать его резиновой палкой… В бешенстве и остервенении я бил куда попало… Все божеские и человеческие законы в эту минуту были попраны», — признавался князь.