Родовое проклятье

Катерина поняла это сразу же, как только спустилась по лестнице черного хода, осторожно толкнула дверь и та бесшумно подалась. «Когда только петли смазать успел…» – подумала она, и тут же из темноты проявились белки глаз и широкая ухмылка:

– Ага… Явилась… Чего так долго, я уж линять намылился, думал – не выгорело…

– Силыч где? – не отвечая, спросила Катерина.

– Дрыхнет, как зюзя… Мне и выставлять ему не пришлось, сам по случаю Рождества утрескался. Как там? Спят все?

– Спят. Не шуми. Иди за мной.

Васька неслышно проскользнул в дверь. Вдвоем они молча поднялись по темной лестнице, вошли в пустой, еле освещенный коридор, двинулись к кабинету Танеевой. Все двери были закрыты, из спален доносилось ровное сопение воспитанниц, похрапывание нянек, изредка – скрип кровати, когда кто-то поворачивался с боку на бок. Васька передвигался совершенно бесшумно, хотя ступал на всю ногу и даже вертел головой по сторонам: Катерина догадалась, что он запоминает дорогу на случай бегства. Идя впереди него, она с удивлением думала о том, что страха нет до сих пор. Только в горле дрожала какая-то холодная струнка – как четыре месяца назад, когда в кромешной сырой темноте она подпирала поленьями двери родного дома в Грешневке.

Дверь кабинета, разумеется, была заперта. Васька присел на корточки перед замочной скважиной, заглянул в нее, коротко усмехнулся и достал из кармана связку не то ключей, не то причудливо изогнутых крючочков и гвоздиков. Катерина вытянула шею, с восхищенным любопытством следя за каждым его движением. «Неужели, господи… – стучало в висках. – Неужели, Богородица пречистая… Неужели сегодня – прочь отсюда, из этих серых стен, от этих заваленных бельем и нитками столов, унылого парка, обнесенного забором, ябедничества и шепотков за спиной… Помоги, господи, не оставь в великой милости своей…»

Пока Катерина молилась, Васька разделался с дверью: ловко и быстро, полусердито проворчав:

– Замочек, тоже мне… Шпилькой отмыкнуть можно! Ну – заходь, показывай.

Катерина вошла в темный кабинет с широкой лунной полосой на полу. Из угла холодно поблескивали дверцы стеклянного шкафа, маятник больших часов мерно отсчитывал время. На столе в лунном свете отчетливо чернели письменный прибор и пресс-папье из тяжелой бронзы. Васька прикрыл за собой дверь, огляделся. Катерина быстро подошла к столу:

Васька сел на ковер и беззвучно занялся столом. Катерина тем временем рылась на полках шкафа. Около получаса ушло на обыск всех возможных ящиков и тайничков, но денег не было.

– Пустышка, – разочарованно сказал Васька, отходя от развороченного им секретера и в сердцах поддавая ногой брошенную на пол пачку бумаг. – Надо когти рвать, а то и погореть можно.

Катерина подавленно молчала. В горле стоял ком.