Родовое проклятье

Еще противней будет, когда разобидится вот такой папашка, с антрепренером договорится, с газетчиками тоже, всем заплатит, тебя со всех ролей снимут, бенефиса, хоть убейся, не дадут, в рецензиях гадости про твою бездарность писать начнут, и контракт дирекция прервет. Куда вот ты тогда денешься со всей своей гордостью? Хорошо, если семья есть…

– Да… – глухо отозвалась Софья, отворачиваясь к окну. – Да… Семья…

Мерцалова пристально смотрела на нее. Затем негромко спросила:

– У тебя есть, может быть, кто? Для него бережешься?

Софья молча покачала головой, сдерживая подступившие к горлу слезы. Больнее жестких, но справедливых слов подруги, больнее сомнительных предложений, больнее вновь надвигающейся опасности остаться без гроша были неотвязные мысли о том, что Черменский так и не приехал. Месяц прошел – а он… И – ни одного письма.

Первые дни после известия от Черменского, совпавшего с премьерой «Гамлета», Софья ходила как в чаду, постоянно повторяя про себя строки письма Владимира и ожидая, ежеминутно ожидая, – вот откроется калитка из переулка… или распахнется дверь… или скрипнет дверь театральной уборной… И он войдет. И серые светлые глаза снова посмотрят внимательно и чуть насмешливо с темного лица, и жесткие ладони возьмут ее руку, и хрипловатый, такой спокойный голос скажет: «Здравствуйте, Софья Николаевна… Вы ждали меня?» При мыслях об этом Софья задыхалась от счастья и молила бога о том, чтобы время шло быстрее. Но оно и так летело, как на крыльях, дни мелькали один за другим, будто спицы в колесе, а Владимир… не появлялся. Неделя счастливого ожидания сменилась тревожными днями, с утра до ночи Софья отчаянно гадала: почему же он не едет? И не пишет? Что случилось? Здоров ли? Потом прошло и это: беспокойство перешло в тоскливое безразличие. Понемногу Софья начала думать о том, что Черменский никогда не приедет за ней. Только одно было ей непонятно: что побудило его написать это письмо с несколькими отчаянно перечеркнутыми строками? Только это письмо, время от времени вытаскиваемое из комода, из-под вороха сложенного белья и тщательно перечитываемое в поисках нового, может быть, не замеченного ранее смысла, и уверяло Софью в том, что та морозная ночь в ожидании счастья была не сном.

Однажды, на музыкальном вечере в одном из самых богатых домов города, у купца Ополенова, куда Софья с другими актрисами была приглашена петь и читать стихи, ей подали записку, довольно безграмотную и написанную корявым почерком человека, не привыкшего к каллиграфии: «Заради бога, несравненая, споите Што ты жадно глядиш на дорогу».