Роковые письма

Решетников приехал вечером, когда косые тени уже ползли по сизым снегам. К тому времени все дорожки в округе были подметены, в усадьбе отдраены добела сосновые полы и повешены новые шторы. Петр Викентьевич по случаю визита «гостя, коллега, а стало быть, соратника, как же иначе» произвел ревизию своих домашних наливок. Остановился на вишневой, анисовой, особым образом настоянной, и можжевеловой — предмете своей личной гордости.

Прислуга в новых накрахмаленных фартуках летала по комнатам. Из кухни в левом крыле доносились ароматы один другого соблазнительнее, в печи томились сметанные хлебы, а Фрося, старшая кухарка и главная маменькина любимица после доченьки, колдовала над закусками.

— Энтому дала, — приговаривала она, суя в пасть копченому налиму веточку зелени из теплицы, температура и влажность в которой поддерживались неизменными в течение всей зимы благодаря инженерным талантам папеньки. — Энтому тоже дала, — мурлыкала себе под нос Фрося, обкладывая зеленым мозговым горошком знаменитого залесского куренка размерами и статью с доброго орла-беркута, что летает над горными вершинами седого Кавказа.

— А энтим не дала, — с неудовольствием отметила новоиспеченная сорока-ворона, перевязывая гроздь маринованных угрей поясками ярчайшего зеленого лука. Для его свежести и сочности в кладовой все подоконники были уставлены баночками с водою и луковицами, укрепленными над горлышками серниками и оттого напоминающие смешливой Маше ощетинившихся спичечных ежиков.

Фрося отстранилась, критически обозревая свои труды, после чего удовлетворенно хмыкнула.

— Ишь ты… Что ж, молодому барину нынче должен пондравиться наш кунштюк, а, барышня? Небось все глаза проглядела на дорожку-то?

Фрося не ведала истинного значения слова «кунштюк», но оно ей нравилось, равно как и прочие «загармоничные» выраженьица. Оттого поле обеденных битв в доме Апраксиных всякий раз именовалось по-разному: то биваком, то пикником, а то и «онсомблеей, язви ее в пятку».

— Неправда твоя, Фрося, — сердито огрызнулась Маша. — Я этого офицера, ежели хочешь знать, только вдругорядь и увижу, после станции-то.

И тут же прикусила не в меру бойкий язычок. Негоже домашним, а тем паче прислуге знать, что она на железную дорогу ходила. Никто ведь не знает, что не встречать молодого да симпатичного офицерика она туда ходила! А коли и встречать, то разве что свою лютую смерть?

Она вздохнула с облегчением. Как же все-таки замечательно, что все утренние треволнения позади. И что за блажь на нее нашла? Самоубивство промыслить, грех на душу принять неизгладимый — надо ж до такого было додуматься. Жизнь, она вон какая!

И Маша счастливо улыбнулась.