Сдавайся, это любовь…

 – Капитан, ты посмотри, какой мужик у меня вырос! Чибисов, смотри, какой у меня сын! Знакомься, Баранов Виктор…

– Котаев. Виктор Котаев, – машинально поправил отца парень и замер в шаге от того, едва заметно кивнув мне в знак приветствия. – Не смей! Отстань от неё! Мало тебе того, что было? Мало?

– Ты чего, сынок? – Баранов был явно удивлён, поэтому и эмоции гнева скрыть не успел. Ощерился, как собака бешеная. – Фамилию поменял? И чем же моя тебя не устроила?

– А фамилию носят отца, который вырастил, который воспитывал и был рядом в самые трудные моменты. Вот только не ты это был, а дед.

Поэтому я его фамилию носить буду, и род его продолжу, усёк? Мать не трожь, – зашипел Виктор, склоняясь к отцу так, что чуть ли кончиками одинаковых носов не столкнулись. Парень был покрыт багровыми пятнами от сдерживаемых, но бурлящих эмоций. Храбрится, пытается не показать отцу страх, бросаясь на защиту матери. – Не позорься, хватит уже. Отпусти её, пусть живёт так, как хочет.

– А я ж не против, Вить, – Баранов вдруг дёрнулся, хватая сына в крепкие объятия. – Она баба обыкновенная, каких миллионы по планете гуляет, а ты мой сын! Кровиночка!

– Сын? Я тебя за десять лет видел только на фотографии из письма, которое ты мне оставил, когда я в интернате минуты считал.

Ты даже туда не пришел, потому что стыдно было за содеянное. А мать рядом была! Она неделю ночевала возле забора, а потом всю жизнь тянула лямку так, чтобы я ни в чем не нуждалась, чтобы не зависеть от тебя и твоих заёбов больных. Отец? – парень с такой силой оттолкнул от себя растерянного Баранова, что тот, не ожидая подобного, рухнул на стол Генеральчика. – Ты такой же хуёвый отец, как и мент.

– Щенок! Тебе ж бабы мозг промыли…

– Отвали от нас! Просто растворись, как тогда! – орал Витька, отбиваясь от рук отца. – Исчезни из нашей жизни! Исчезни!

– Так, хватит, – рявкнул я и схватил бьющегося в истерике парня за локоть, буквально вырывая из удушающих объятий горе-кровинушки. – Пойдем отсюда.

– Чибисов, это только начало! – орал майор, пока я тащил Витьку из кабинета. – Это моя баба! Это мой сын! И кабинет будет моим!

– Успокойся, – шепнул я трясущемуся парню, игнорируя предсмертную агонию Бяши. – Выдохни, и пойдем покурим.

– Значит, я покурю, – зубы с такой силой скрежетали друг о друга, что челюсть вспыхнула болью. – Генеральчик! Дай свою тачку.

– Кирилл, только не натвори глупостей. Давай хоть с первой партией геморроя разберёмся? – Лёха догнал нас у выхода, когда мы с Витькой уже выбежали на свежий воздух.

– Вы камеры уже отсмотрели? – я прикурил, наблюдая за тем, как «сын» со всей дури колошматит каменную урну у заднего входа в участок. Мы с Лёхой морщились, представляя, как ему больно, но вмешаться не решались.