Семья для мажора

Единственное, что я понимаю четко и ясно — из этой машины мне нужно выбраться, но она, не сбавляя хода, несется по городу, перепрыгивая с одной полосы на другую.

Вжимаюсь в сиденье и вцепляюсь пальцами в висящую на плече сумку, набитую покупками из супермаркета.

Смотреть на водителя я боюсь. Мне вдруг кажется, что он вообще забыл о моем присутствии, и напоминать ему о себе не стоит. Но моя дрожащая рука все равно тянется к ремню безопасности, и когда щелкает замок, чувствую на себе посторонний взгляд.

— Звони муженьку, — лает он, чем снова заставляет меня дернуться.

В салоне плотный запах его парфюма. Прижав к носу кулак, вдыхаю запах своей кожи, чтобы перебить тот, другой.

— У меня нет с собой телефона, — хрипит мой голос. — Остановите пожалуйста, меня укачивает…

— Укачивает?! — его смех как гребаный электрошокер.

Ударяет по нервам, и они натягиваются до скрипа!

— Я тебя в бетон закатаю, курица, — грохочет его голос. — Звони, блть, этому недомерку!

Стах глушит даже тошноту.

— Я не взяла с собой телефон, — смотрю на него круглыми глазами. — Иначе уже позвонила бы…

Его пальцы сжимают руль, челюсти напрягаются.

Опустив руку, нащупываю ручку на двери машины и сжимаю вокруг нее пальцы, потому что впереди зеленые сигнал светофора меняется на желтый, а потом на красный.

Плече тисками сжимают чужие пальцы.

— Только рыпнись, — с угрозой предупреждает Дубцов-старший. — Пожалеешь.

— Вы ненормальный?! — кричу в истерике. — За такое сажают!

— Закрой рот, — отрезает, выпуская мое плечо.

Нырнув рукой в карман куртки, сворачивает перед светофором и углубляется во дворы. Машина скачет по ямкам, и мне кажется, будто у неё отвалится колесо или ещё что-нибудь важное.

Я чувствую, как подкатывает истерика.

Идущая по тротуару женщина отскакивает в сторону, но машина все равно окатывает ее грязной водой с головы до ног.

До этой минуты я вообще не понимала во что вляпалась.

Я знаю, что Кирилл с ним не общается. Когда я спросила, будет ли кто-то из его родителей на нашей “свадьбе”, он сказал, что у его матери “другие дела”, а с отцом он не общается. Я спросила из вежливости, ведь он и так знает, что видеть его мать мне физически тяжело, а о своем отце говорить он не любит. Отца в его жизни будто не существует, а пытать его в последние недели у меня не было никаких сил. Может быть, говорить о нем ему тоже физически тяжело? Не удивительно, черт возьми!

Не удивительно, Дубцов! Но что мне теперь делать?!

— Легок на помине, — басит его отец, выхватывая из кармана пальто телефон и поднося его к уху.

От облегчения у меня на лбу проступает пот.

— Что, обосрался? — интересуется в трубку мэр. — Страшно?

Прикрыв глаза, пытаюсь среди окружающих меня звуков услышать ЕГО голос. Я слышу его, потому что Кир орет.