Шолохов. Незаконный

Он было и записку написал, велел отнести. Бросила я записку за сундук, упёрлась, твержу своё: “Не пойду!” – “И в кого ты уродилась такая?” – спросил он. “В тебя вся, – ответила. – В кого же мне быть”. Так и не пошла».

Здесь мы видим признаки истинной страсти – неизвестная нам женщина из Вёшенской так любила Харлампия, что хотела понравиться его взрослой дочери. Надеялась на совместную с Ермаковым жизнь и желала преломить предубеждение дочери против неё. Возможно, роман их начался ещё тогда, когда жива была ермаковская жена. Отсюда жёсткое неприятие дочерью этой женщины.

Может, там что-то такое было, о чём никто и не узнает никогда – а Шолохов знал?

Переехав в станицу Вёшенскую, неужели там он не нашёл подругу Ермакова? Не выспросил у неё – как всё у них было?..

За несколько лет до Отечественной войны молодой, на 11 лет моложе Шолохова, писатель Анатолий Калинин – тоже из казаков, будущий автор знаменитого романа «Цыган», – приехав в Вёшенскую, пошёл с утра на рынок, и бабушка, продававшая молоко, в разговоре вдруг призналась:

– Григорий Мелехов – мой племянник. Только его фамилия была Ермаков.

А Михаил всё распознал про него и пропечатал. Всё до капельки.

Наговорившись с Ермаковым в Базках, Шолохов поехал в Букановскую, к жене и дочке.

Зародившаяся книга росла, как плод, обретая силу, цвет, кровоток.

В Букановской, чтоб спокойно работать, он снова снял летнюю пристройку у кузнеца Долгова. Тесть, разглядывая очередную, привезённую из Москвы стопку газет и журналов с рассказами зятя, заметно потеплел.

– Ты не иначе как Пушкиным сделаться хочешь? – не без казацкой иронии выспрашивал Пётр Громославский за обедом.

– Может, и так, – спокойно отвечал Шолохов.

Благодарил за угощение – и к себе.

Многое уже было собрано для книги, но завязки не хватало.

Накидав ещё главу, другую – возвращался к рассказам.

– Аксинья – это вы? – годы спустя не раз и не два будут спрашивать у Марии Петровны.

– Аксиний ведь много, знают их в хуторах. Не я. Но, когда молодая была, колечки волос на шее – помните? Завитки – как у меня.

Завитки уже были, запах был, очарование, голос – а судьба не находилась.

И однажды Шолохов совершит немыслимое.

Прежде никто из русских классиков не решался на то, чтоб взять на растопку женского образа – материнскую судьбу.

Шолохов сделает это. Возьмёт за основу страстного женского характера – не жену, не иных своих подруг, не соседских баб – а мать. Со всей кромешной путаницей её мужчин, страстей, похороненных детей, и вместе с тем – с её стойкостью, верностью, женственностью.

День, когда Шолохов поймёт, что иного выбора нет, – и материнской судьбой сцепит, соединит воедино все кровавые распри минувших лет, – мы не знаем. Но этот день был.