Шолохов. Незаконный

Журналы, повторим, имели тогда колоссальный вес: в их редакционных портфелях формировалась в числе прочего политика государства. Печатная пресса была оружием партии, ее запущенными в ход мощностями. В редколлегиях состояли и работали люди, которые по значимости приравнивались к работникам наркоматов, к высшим военным чинам.

Но на судьбе романа это утверждение, увы, не сказалось.

В конце марта в Вёшенскую пришло письмо от Фадеева.

Шолохов тут же вскрыл конверт: ну… какой ответ?

Худшие ожидания подтвердились: Фадеев был против публикации романа в таком виде. Он подробно, почти заботливо расписывал, как и почему должен измениться Мелехов.

Нельзя сказать, что он был настроен по отношению к роману варварски, разрушительно. Но бывший приморский партизан, комиссар, член РКП(б) с 1918 года, дважды раненный, в том числе при подавлении Кронштадтского восстания, настоящий солдат революции – Фадеев и не мог мыслить иначе; хотя сам литератором был первоклассным, с феноменальными задатками. Но ровно то, что он пытался вменить и навязать Шолохову, в конечном итоге погубило его самого, не позволив раскрыться всей силе фадеевского дара: две масштабно задуманные эпопеи Фадеева так и останутся недописанными.

Шолохов схватился за голову: если даже Саша не понимает – молодой, умный, талантливый, – чего от всех остальных ждать?

Походил, подумал, кто сможет помочь.

Кто-кто – дед Серафимович. Хотя, признаться, и он ведь ждал Мелехова перекрашенного в алый колер. Но – куда ж деваться…

1 апреля Шолохов выкладывает в письме Серафимовичу всё как есть: «Фадеев (он прислал мне на днях письмо) предлагает мне такие исправления, которые для меня никак неприемлемы. Очень прошу Вас, оторвите для меня кусочек времени и прочтите сами 6 ч.

Страшно рад был бы получить от Вас хоть короткое письмо с изложением Ваших взглядов на 6 ч. Мне не хочется говорить Вам о том значении, какое имеет для меня Ваше слово и как старшо`го, и как земляка… Не откажете в добром совете? С великим нетерпением буду ждать».

Днём позже Шолохов напишет ещё и Левицкой. С того же зачина, что Серафимовичу, но жёстче и подробнее: «Фадеев предлагает мне сделать такие изменения, которые для меня неприемлемы никак. Он говорит, ежели я Григория не сделаю своим, то роман не может быть напечатан.

А Вы знаете, как я мыслил конец III кн. Делать Григория окончательно большевиком я не могу. <…> Заявляю это категорически. Я предпочту лучше совсем не печатать, нежели делать это помимо своего желания, в ущерб и роману и себе. Вот так я ставлю вопрос. И пусть Фадеев (он же “вождь” теперь…) не доказывает мне, что “закон художеств<енного> произведения требует такого конца, иначе роман будет объективно реакционным”. Это – не закон. Тон его письма – безапелляционен.