Шолохов. Незаконный

Далее шли: Юрий Олеша со статьёй «Фашисты перед судом народа», Николай Тихонов – статья «Ослеплённые злобой», Леонид Леонов – «Террарий», Сергей Сергеев-Ценский – «Эти люди не имеют права на жизнь», Георгий Шторм – «Они готовили кабалу для народа», Бабель – «Ложь, предательство, смердяковщина», Михаил Козаков – «Шакалы», Виктор Шкловский – «Эпилог», Лев Славин – «Выродки», Рувим Фраерман – «Мы вытащим их из щелей на свет», Борис Лавренёв – «Их судит вся страна».

И, наконец, Андрей Платонов – «Преодоление злодейства»: «Фашизм неспособен понять, кого он имеет против себя.

Фашизм способен лишь производить всё более зловещих, всё более “усовершенствованных” уродов, т. е. таких людей, которые ещё никогда не существовали на земле и которые существовать не могут. Разве в “душе” Радека, Пятакова или прочих преступников есть какое-либо органическое, теплотворное начало, – разве они могут называться людьми хотя бы в элементарном смысле?»

Для Платонова начавшийся процесс ознаменовал возвращение в литературу. Его начали понемногу публиковать ещё в 1936-м, но сейчас он разом вошёл в состав избранных.

В этом составе не было только Шолохова.

30 января 1937 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла приговор. 13 человек были приговорены к смертной казни.

В реальность обвинений, при всех возможных оговорках, было сложно не поверить. Все осуждённые дали признательные показания. Суд был открытым. Протоколы допросов публиковались. Никаких следов пыток, признаков подавленности не наблюдалось. Радек устраивал на суде настоящие представления – витийствовал, закатывал глаза, кричал, что все они задержаны за дело, но ещё множество врагов остаётся на свободе.

Остальные подсудимые его не перебивали.

Зарубежные обозреватели были убеждены в том, что вина осуждённых очевидна и доказана. Немецкий писатель Лион Фейхтвангер, присутствовавший на процессе, писал: «…обвиняемые представляли собой холёных, хорошо одетых мужчин с непринуждёнными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты… По общему виду это походило больше на дискуссию… которую ведут в тоне беседы образованные люди. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной степенью точности всё происшедшее.

Если бы этот суд поручили инсценировать режиссёру, то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет, немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности…»

Если текст Алексея Толстого оставляет ощущение, что автор для себя решил: «Да пошли вы все к чёрту, никого из вас не жалко, напишу и это!», – то сам строй речи Платонова, напротив, вопиёт о том, что это его личная, продуманная позиция.