Шолохов. Незаконный

В тот же день Берггольц писала своему близкому другу, начальнику Литературного отдела Ленинградского радиокомитета Григорию Макогоненко: «Он удивительный – невысокий такой казачок, тёмно-русый, почти рыжий, с усами, очень простоватый с виду, застенчивый, мешковатый человек…»

С Макогоненко у Берггольц был с первых месяцев войны роман; допустимо, что эпитеты «застенчивый» и «мешковатый» являлись как бы формой извинения: ты только не подумай чего…

Впрочем, мешковатым он действительно мог показаться (женский пригляд – особенно цепкий), так как после всего случившегося Шолохов исхудал и ещё не выправился: одежда ему была велика; к тому же он чуть сутулился от то и дело вспыхивающей в груди боли. А то, что каждым вторым мемуаристом поминаемая шолоховская застенчивость была обманной и скрывала неукротимый характер, Берггольц не знала. Хотя, скорее, его застенчивость была ей мила.

В письме она продолжала: «Мне жаль, что не смогла посидеть у него подольше – надо было идти на радио. О Ленинграде он говорил с настоящей скорбью и гордостью, обещал для нас написать кое-что, записаться ему не удастся – он очень охрип, простудился… И знаешь, что Шолохова больше всего тронуло, насколько я заметила: не стихи, хотя он сразу же запомнил строфу из “Разговора с соседкой”, и несколько раз её повторил, и сказал об этих стихах и о поэмке – “Стихи!” – с очень дорогой интонацией восхищения, а то, что я беременна. Он налил всем по большой рюмке чудесного, румяного вина и сказал: “Ну давайте пить за нового ленинградца”; налил по второй и сказал: “И за женщину, которая будет рожать во время этой войны”».

Вино, что они пили, словно из того самого стихотворения «Разговор с соседкой», что Берггольц тогда читала. Там лирическая героиня рассказывает подруге, что будет, когда закончится война: «Будем свежий хлеб ломать руками, / тёмно-золотистый и ржаной. / Медленными, крупными глотками / будем пить румяное вино». А строфа, которую Шолохов запомнил сразу же, кажется, вот эта: «О, ночное воющее небо, / дрожь земли, обвал невдалеке, / бедный ленинградский ломтик хлеба – / он почти не весит на руке…»

Почему, в отличие от многих, от большинства, с кем Берггольц встречалась в Москве, Шолохов так остро понял и всё происходящее в Ленинграде, и эти стихи про хлеб?

Да потому что он в годы коллективизации пропустил через себя несчётное количество подобных историй – и в этом месте у него так и не зажило никогда. Он всей сердечной памятью помнил, как выглядит невесомый ломтик хлеба.

Они, конечно, понравились друг другу.

Быть может, даже подошли бы друг другу – эта чудесная дочка латышского врача и рязанской мещанки и застенчивый казак, который, в конце концов, тоже из рязанских происходил.