Шолохов. Незаконный

Шолохов типологически был немного схож с её первым мужем – поэтом Корниловым, явившимся из недр простонародья, ведомым великим даром. Но, в отличие от Корнилова, Шолохов был невероятно удачлив. А ещё он был полковник и депутат, щедрый и стоящий в центре любой компании, при всей своей скромности и невысоком росте, затмевающий всех вокруг.

Когда бы не роман с Макогоненко – которому она поскорее рассказала всю эту историю с Шолоховым, словно бы отводя её в сторону и не давая ей свершиться, – когда бы не её вера в то, что она беременна – бог знает, чем то короткое знакомство могло бы обернуться.

В дневнике, пару дней спустя, Берггольц запишет: «Был врач, обследовал и заверил, что никакой беременности нет… Господи, сколько шумела, Шолохову хвасталась, он очень доволен этим был, в кумовья просился, я всем об этом растрезвонила и ходила, не убирая живот, – и вот, будьте любезны – блеф».

Спустя несколько дней Шолохов напишет обещанное обращение к ленинградцам и передаст ей. Чуть позже, узнав, что «Февральский дневник» Берггольц так и не опубликовали, он в своей настойчивой, порой безапелляционной манере пробьёт поэму к публикации в «Комсомольской правде». А следом настоит на издании книги её стихов «Ленинградская тетрадь».

С этих публикаций начнётся уже не только ленинградская, но всенародная слава Берггольц. Она станет знаменитейшей поэтессой Советского Союза.

Несостоявшийся кум чем смог – помог.

17 марта, по пути к своим, Шолохов заедет в Саратов к друзьям – и будет там читать вслух по памяти «Февральский дневник» Берггольц. Так его тронули её стихи.

В Николаевске Шолохов расскажет однокласснику дочки Светы, будущему литературоведу Виктору Гуре: встречался тут с человеком, чья судьба так остро задела, что… буду, наверное, писать одну вещь.

Вещь эта будет называться «Наука ненависти». По жанру – очерк, хотя с какого-то момента этот очерк начнут называть рассказом. Прототип «Науки ненависти» – встреченный однажды Шолоховым офицер Герасимов: надорванный немецким пленом, чудом вырвавшийся и зачерствевший в святой злобе русский мужик. Сюжетная канва – самая по тем временам обычная.

Дело не в судьбе. Когда пишешь – дело в интонации, которую поймал, или которая сама тебя подцепила за горло.

Ту интонацию суровой ниткой прошила ленинградка Ольга, написавшая: «Нам ненависть залогом жизни стала».

Сталину доложили: Шолохов едва не погиб, сильнейшие травмы, сбежал от врачей, выступает в частях, на радио, собирается на передовую.

В середине мая писателя вызвали в Москву. Привезли в ресторан где-то в центре. Стол был накрыт на двоих.

Спустя некоторое время вошёл Сталин.

Писатель и вождь не виделись чуть более полутора лет. Сталин заметно поседел.