След бури

Но очередные заботы и беды продолжали наматываться одна на другую, как верёвка — на колодезный ворот.

По телу пробежала дрожь от промозглого воздуха подземелья. А может — от усталости.

— Пойди к Асташу. У него для вас важное сообщение, — бросил походя Бажан часовому. — Я тут пока побуду.

Тот кивнул, встал и поспешно скрылся в глубине коридора. Воевода дождался, пока вдалеке хлопнет дверь темниц, и двинулся дальше. Только на мгновение задержался у одной камеры и прошёл мимо. Но резкий стук в дверь изнутри заставил Бажана обернуться, а Младу едва не подпрыгнуть от неожиданности.

Она остановилась, уставившись в темноту решётчатого окошка. Там поблёскивали светло-голубые глаза. Один — ещё прилично заплывший, а другой уже начинающий отходить.

— Очухался, что ли, Зорен? — больше удивлённо, чем сурово, проговорил подошедший воевода.

— Зайдите. Поговорить хочу, — прохрипел волхв и отошёл от двери. Его тяжёлые шаги стихли где-то в глубине камеры.

— Ишь чё, — качнул головой воевода и подозрительно глянул на Младу. — Как будто тебя ждал.

Он быстро нашёл нужный ключ и, открыв запор, пропустил её вперёд, в подрагивающий, точно в лихорадке, густой затхлый мрак.

Млада на всякий случай опустила ладонь на рукоять ножа. Кто знает, что задумал этот паскудник… Зорен опустился у дальней стены, в пятно света, что отбрасывала единственная лучина, и скорчился так, будто мучился от невыносимой боли, обхватил руками плечи. Его богато расшитое узором широкое одеяние было отвратительно грязным, в потёках, словно жрец извалялся в нечистотах. Длинные, до плеч, чёрные волосы слиплись сосульками от крови и пота. Спёкшиеся губы потрескались, и всё лицо покрывали только вошедшие в цвет синяки.

У ног стояла миска с почти нетронутой, заветрившейся кашей и пустая глиняная кружка.

Зорен, показалось, даже с любопытством оглядывал Младу и Бажана, пока они неспешно входили в темницу, а потом тяжело сглотнул и произнёс:

— Подойди ближе, Байчёта… Или как ты теперь называешься? И ты, воевода, подходи, — он осторожно выпрямился, морщась, и прислонился спиной к стене.

Ни капли жалости не колыхнулось в душе, когда Млада смотрела на него. Он заслужил гораздо больше мучений, чем пара ссадин и выбитых зубов.

И он умрёт, пусть и не сразу. Убийца её рода и собственного сына! Поднимать на него руку снова почему-то не хотелось. Как будто давнюю, но никак не заживающую рану кто-то наконец прижёг раскалённым клинком. Осталось только раздражение и блёклая злоба. А боль утихла, хоть и продолжала сидеть внутри слабо тлеющим угольком. Да и было просто противно, правду сказать. Уж как бы за жизнь не успела Млада замараться а казалось, тронь его — испачкаешься ещё больше. Даже одним воздухом с ним дышать мерзко.