Сначала было весело

Не понимая происходящего, но повинуясь въевшемуся в кожу страху, поднимаюсь на ноги и бреду к телу Феди. Стараюсь не смотреть на развороченный живот, на бесстыдно выставленное на обозрение сморщенное мужское достоинство, на изуродованное лицо. Но взгляд словно магнитом тянет, тянет…

– Сами справитесь? – интересуется Призрак, позевывая.

– Иди, – машет карлик. И набрасывается на меня: – Чего таращишься, дура! Вон мусорные пакеты лежат – возьми. Тебе еще полы здесь мыть и стены. А времени в обрез. Шевелись!

Вздрогнув, поднимаю рулон одноразовых мусорных пакетов.

– Ты сам Великой Екатерине доложишь? – бросает в спину приближенной к Старухе особе карлик.

– Да. И что нужно крыс срочно потравить, а то и в жилой сектор могут полезть. Не знаю, как ты, а я не хочу проснуться оттого, что какая-то прожорливая тварь грызет мое лицо. Оно мне дорого как память о папе, которого я не знал.

Не сразу, но смысл сказанного просочился в одеревеневший от страха мозг. Крысы. Они думают, что Федю загрызли крысы. А это значит, они не знают, что к этому моменту он был мертв. И выходит…

Что следует из подобного умозаключения? В голове никак не хочет формироваться мысль. Но страх, ворча, ослабляет хватку ледяных пальцев.

Засовывая окровавленное тело в мешок, я отчего-то вспоминаю нашу первую ночь. Все вышло так нелепо и от этого даже мило. А потом перед глазами встала последняя ночь. Не вчерашняя, а та – в палатке. Гадкое чувство удовлетворения довольно попискивает в глубине души.

Застывшее тело не желает помещаться в мешке. Мешают разведенные в стороны руки.

– Почему ты так долго? – нервно торопит Господин Кнут, словно домашнего любимца поглаживая пристроенную на изгибе локтя плеть.

– Не сгибаются, – усердно кряхчу я.

Карлик несколько мгновений рассматривает меня, затем опускает взгляд на тело.

– Но… – растерялась я.

Пройдясь плетью по моим ребрам, надсмотрщик берет с полки пилу. Ту самую, которой, по словам Феди, я должна была перепилить цепь.

– Не можешь сломать – пили. И быстро!

Зажмурившись, я с остервенелым отчаянием рванула инструмент на себя. Хищно скалящее зубы полотно завибрировало, загудело.

Правая рука опухла, посинела и болит, но я отчаянно терзаю холодную плоть.

– Проклятые крысы, – вздыхает карлик, отворачиваясь.

С первого раза попасть в сустав не получилось, приходится расширять распил.

Меня опять тошнит, но пустой желудок выдает наружу лишь тоненькую струйку едкой желчи.

Обтерев губы о плечо, принимаюсь за вторую руку.

Если бы кто-нибудь месяц назад сказал мне, что я смогу отпилить руку трупу – не поверила бы. Да я сознание от одной мысли об этом потеряла бы. А теперь… Хотя чему удивляться? Ведь я этот самый труп и сделала. Из живого человека.