Сжигая запреты

– Вижу, что горишь тем, что говоришь, – только когда он это озвучивает, понимаю, насколько для меня было важно донести до него, наконец, свои чувства. – Но, блядь… Тоха… Какого хрена ты не сделал все по-человечески? Если бы ты сказал мне, что любишь Ринку, и что хочешь быть с ней, дело бы совсем иначе пошло. А ты все втихаря. За моей спиной. Еще и ребенка ей в восемнадцать лет сделал!

– Блядь, Чара… – выталкиваю, упрямо качая головой. – Это все хорошо рассуждать на словах. Особенно постфактум. А в реале… Сука, ты же сам знаешь, что далеко не всегда все по совести получается.

– Знаю… – соглашается, но звучит при этом взбешенно.

Потянувшись за бутылкой, распределяет остатки водки по стопкам.

Принимаем. Выдыхаем. Снова молчим.

– Ладно. Живи пока, – заключает Чарушин после паузы. – Но имей в виду: обидишь – урою.

Это то, что я готов принять.

– Продолжишь рожу при встрече кривить? – спрашиваю, когда встаем из-за стола. Не могу сказать ему, что хоть Маринка и стала для меня первым номером, дружба с ним тоже важна. Как бы я ни метался, хотелось бы ее сохранить. – Теперь только так?

Чара не отвечает. Но вдруг опускается обратно в кресло.

Стягивает со стойки новую бутылку. Открывает. Разливает.

Я сажусь и поднимаю рюмку.

Наверное, это своего рода перемирие. Но мне так трудно принять тот факт, что Тёмыч не способен выразить это на словах.

– Маринка всегда шла туда, где опасность… Туда, где страшно… Туда, куда другие стремались даже смотреть… – толкает он гораздо-гораздо позже, еще полбутылки спустя. – Странно бы было, если бы она реально влюбилась в Ороса… Ну или кого-то подобного… Не то чтобы ты прям черт, Тох… Да черт, конечно! – откидываясь на спинку кресла, фиксирует на мне крайне въедливый взгляд.

– Если подумать, то все более чем очевидно, – тон приглушает. Но не до обычного шепота, нет. Сейчас голос Чарушина – это нечто глубокое, мрачное и, блядь, будто мистическое. – Ты для нее – высота. Ты для нее – темнота. Ты дня нее – глубина. Всего этого она боится. И все это она за раз в тебе покорила.

Философ, твою мать. Пробирает.

Не выказываю, конечно… Блядь, да конечно, выказываю – внеочередную пью, пока Чара продолжает вещать.

– Она понимала, что с тобой будет сложно. Местами – непосильно.

Но выбрала именно тебя, – хмыкнув, усмехается. – Наверное, ты счастливчик. Верняк, в небесном TOП-100 числишься. Знаешь почему? Потому что Марина Чарушина никогда не сдается. С ней легко поссориться. Но расстаться… – тут этот святоша начинает смеяться. – Удачи, короче. Лет на сто! Потому что быстро откинуться она тебе тоже не позволит. У нее полюбэ такой план расписан, что тебе по нему еще пахать и пахать.

– Да пошел ты со своими предсказаниями… – фыркаю, прежде чем оприходовать новую порцию водяры.