Тайные тропы

— В помощи, нуждается не только слабый, но и сильный.

Вагнер поддержал Никиту Родионовича.

— Согласен, согласен, заговорился я, — произнес Фель и, достав из кармана кусочек хлеба какого-то неопределенного цвета, обвернутый в целлофановую бумагу, начал его жевать. — Все эрзац. Собаки от этого дохнут, а немцы едят. Ко всему нас приучили. Ну, ничего, скоро и мы услышим, как пушки грохочут, а наци начнут друг друга поедать. Это свойственно им... Конец уже приближается...

Потом разговор зашел о подпольной группе антифашистов. Как и предполагали друзья, группа работала обособленно, сама по себе, во главе с Генрихом, никем не руководимая, ни с кем не связанная.

Генрих охарактеризовал каждого участника, рассказал, что все они за дело пойдут в огонь и в воду. С доводами Никиты Родионовича и Грязнова согласились и Фель, и Вагнер. Борьбу надо было усиливать.

До конца города Ожогин и Фель ехали в трамвае. Здесь у памятника старины — ворот с башнями была конечная остановка, дальше начиналась шоссейная дорога, пересекавшая открытую местность. Генрих пошел впереди, Ожогин за ним на значительном расстоянии — таков был уговор.

Солнце уже клонилось к закату. Итти было приятно, лицо обвевал легкий полевой ветерок. На горизонте вырисовывались контуры густого леса. Никита Родионович с особым удовольствием вдыхал чистый воздух лугов; давно ему не приходилось бывать за городом.

Генрих сошел с шоссе, прошел с километр целиной, оглянулся и, убедившись, что Ожогин не теряет его из виду и идет за ним, направился к лесу.

Когда солнце скрылось за горизонтом, Фель и Никита Родионович пересекли двухпутную железную дорогу и по узкой тропе, идущей параллельно ей, углубились в лес.

Встреча в лесу оставила навсегда глубокий след в душе Ожогина.

Фель ввел Никиту Родионовича в сарай. Здесь было темно, фонарь в руках Генриха тускло освещал помещение. На матраце, опершись о деревянный сундук, полулежал, полусидел человек. На вид ему можно было дать лет сорок, не меньше. Во всей его фигуре чувствовалась скованность, покорность судьбе и в глазах светилось полное безразличие ко всему.

Увидев вошедших, он закрыл на мгновение глаза.

— Здравствуй, товарищ, — опускаясь на колена, сказал Никита Родионович и взял его за руку.

Раненый ответил легким пожатием и заплакал. Он плакал беззвучно, слезы градом катились из больших глаз по небритым щекам и падали на открытую грудь.

Ожогин вздрогнул, когда увидел на ней выжженную цифру «916». Клеймо!

— Я русский... мне недолго осталось жить... Выслушайте меня, запомните, что я скажу...

— Я коммунист, — сказал Никита Родионович.

— Дайте мне-только закурить, и я расскажу все...

Ожогин торопливо вынул пачку сигарет, угостил умирающего, закурил сам и приготовился слушать.