Тайные тропы

Майор окинул Вагнера холодным взглядом и, сжав кулаки, шагнул к нему. Но между ним и стариком встал подоспевший Андрей.

Майор смерил с ног до головы третье лицо, вмешавшееся в конфликт. Грязнов, заложив руки в карманы, смотрел ему прямо в глаза. Ростом он был чуть-чуть ниже американца, но шире в плечах, в груди. Багровые пятна покрыли лицо майора. Облизав губы и не меняя позы боксера, готовящегося к бою, он процедил сквозь зубы:

— Я офицер советской армии, — ответил Андрей.

— Союзник? — удивленно спросил американец.

Андрей кивнул головой.

— А как вы сюда попали?

— Это не моя тайна, — сказал Грязнов.

— Вот оно что... понимаю... Вашу руку. Я майор Никсон.

Андрей, переборов себя, подал руку.

— А это? — спросил Никсон, кивнув в сторону Вагнера.

— Это тоже союзник... В его доме я живу со своими друзьями почти год...

— Какая странная коллизия, — произнес Никсон.

На этом конфликт был исчерпан.

Второй постоялец, капитан Джек Аллен, пришел двумя часами позднее и без сопровождающих. Кроме маленького мягкого сака и большой полевой сумки с планшетом, у него ничего не было. Повесив шинель и умывшись, он попросил разрешения осмотреть дом.

С большим интересом он разглядывал архитектурные проекты, развешанные на стенах, и, когда узнал, что Вагнер архитектор, долго и тепло жал ему руку.

Изменил свое поведение и Никсон. Это стало заметно после того, как Андрей рассказал, что сын Вагнера сражается в рядах Советской Армии.

В доме воцарились, как сострил Гуго, «мир и благополучие».

Но у Никсона были свои взгляды, которые он не скрывал и даже старался навязать другим. Он считал себя победителем и подчеркивал свое право на главенство в доме.

— Такие люди вносят беспокойство в жизнь и превращают все хорошее в свою противоположность, — говорил Аллен про Никсона, когда его не было.

Грязнов и Ризаматов договорились выдавать себя за советских офицеров, заброшенных в тыл немцев со специальным заданием, а свое пребывание в доме Вагнера объяснить тем, что сын Вагнера, перешедший на сторону советских войск, дал им адрес отца, у которого они и нашли приют под видом военнопленных. Теперь они могли говорить что угодно, не опасаясь быть разоблаченными ни юргенсами, ни марквардтами, ни долингерами, о которых начали забывать.

Окончательного освобождения оставалось ждать уже недолго. Пали Карлсруэ, Кенигсберг, Ганновер, Эссен, Вена, Штутгарт. Войска первого белорусского фронта и первого украинского рвались к Берлину. Скоро должен был настать день соединения союзных войск, день развязки...

С волнением читая ежедневные сводки, Андрей уже мысленно представлял себя возвратившимся домой. Как хотелось услышать сейчас слово «мир». Именно сейчас, когда близок этот долгожданный день, когда его почти чувствуешь.