Тайные тропы

— Действуй осторожно, — сказал нравоучительным тоном Игнат Нестерович, — тут ошибаться нельзя. Оба погибнете и дело провалите.

— Здрасте... — ответил Заломов. — Вот это видишь? — он наклонил голову и похлопал себя по большой лысине. — Уже все волосья повылазили, а ты пугаешь.

— Это не от ума, — резко сказал Тризна, — и не пугаю, а предупреждаю. Дело рискованное, опасное...

— Опасность уму-разуму ушит, — возразил Заломов, выговаривавший «ч» как «ш». — Я, брат, и не в таких переплетах бывал. Смерть на меня сколько раз глядела, да все отоворашивалась.

— Но тебе понятно, что дело серьезное?

— А пошему непонятно? Конешно, мы и сами люди серьезные...

Никиту Родионовича заинтересовала беседа, и он весь превратился в слух. Ему нравился своей непосредственностью этот маленький, невзрачный на вид старичок. Заломов был, видимо, человек с хитрецой — юмор, сквозивший в его словах, заставлял Никиту Родионовича улыбаться.

— Ладно, — резюмировал раздраженно Игнат Нестерович. — Запомни одно: я тебе строго-настрого приказываю действовать лишь в том случае, когда убедишься. что дело не сорвется.

— Ладно. Так и буду действовать.

— Вешером, как всегда, я ношной.

— Ну, смотри! — Тризна встал, давая этим понять, что разговор окончен.

— Смотрю, смотрю... а ты как же, брат, думаешь? В оба смотрю.

Игнат Нестерович проводил гостя и вернулся в дом.

— Ну как? — с улыбкой спросил его Ожогин.

— Преинтересный человек, — ответил Тризна. — Все он знает, все он видел, все у него выйдет...

— Это, пожалуй, неплохо...

Тризна покачал головой: неплохо, но рискованно.

Игнат Нестерович выглядел сегодня хуже обычного. Глаза его еще более округлились, впали, щеки стали бледнее. Болезнь неумолимо делала свое дело.

Никита Родионович расстегнул пальто и вынул из-за пазухи несколько мучных лепешек.

— Это вашим, — сказал он, положив лепешки на стол.

— Спасибо, — отвернув лицо в сторону, тихо сказал Игнат Нестерович, и печальная улыбка тронула его красивые, резко очерченные, заломленные концами вверх губы.

Догорал морозный, яркий декабрьский день. Сгущавшийся сумрак смягчал резкие тона и, разливаясь по городу, затягивал все вокруг грустной вечерней синевой. Тени расплывались, теряли свои очертания...

Обоз, громыхая бочками, тянулся по заснеженной улице. Заломов сидел на передке старой одноконной телеги, упираясь ногами в оглобли, а спиной — в большую обледенелую бочку. Вторая телега с такой же бочкой двигалась следом — лошадь была привязана к задку передней телеги.

Заломов, подергивая вожжами, подгонял лошадь.

Старик не без волнения вглядывался в тусклые, неверные очертания домов. Он ясно представлял себе все, что должно произойти в эту ночь. Сердце вдруг замирало от сомнения, и Заломов тяжело вздыхал.